Как наиболее заинтересованное лицо, я первым метнул в ее сторону любопытный взгляд, и он в ту же секунду сказал мне, что сия непорочная голубица – не кто иной, как Диана – когда-то моя, а теперь чья угодно Диана – собственной персоной.
Моим первым побуждением было открыть всем глаза. Во мне смешались удивление, гнев и стыд. Я никак не был готов к такой встрече и чуть было не заподозрил, что она подстроена.
Однако мне удалось быстро взять себя в руки, и не успела девушка осознать, кто стоит перед ней, как я разразился гомерическим хохотом, что немало удивило моих спутников и привлекло ко мне внимание этой несчастной; она тотчас узнала меня, вскрикнула и упала в обморок – возможно, даже непритворный, так как меньшего потрясения бывает достаточно, чтобы вызвать у слабого пола такую реакцию.
Не зная, в чем конкретно дело, Мервилл мигом угадал, что мы знакомы, и, видя, что сам я, из-за ее обморока, нахожусь в прострации, неспособный выполнить даже простейший акт милосердия, бросился к ней на помощь. Все всполошились; девицы окружили поверженную принцессу и стали приводить в чувство.
Как ни велико было мое негодование и как ни жег меня стыд за свою роль в этой истории, я не мог не обратить внимания на трагикомическую физиономию старой пройдохи, не сводившей с меня глаз, отчаянно напрягающей мышцы лица, чтобы себя не выдать, и пытавшейся предугадать мои дальнейшие действия в связи с этим разоблачением, так что, не будь я от природы нетерпелив, я мог бы сколько угодно держать ее в состоянии страха и неопределенности.
Наконец сия мегера воздела очи горе и, всплеснув руками, выдавила из себя: "Кто бы мог подумать!" – ничего лучшего ей не пришло в голову. Тем временем Диана пришла в себя. Я суровым тоном потребовал свободную комнату (а они почти все пустовали в этот вечер) и шепнул Мервиллу имя девушки, таким образом полностью рассеяв его недоумение по поводу происшедшего.
Мне незамедлительно был вручен ключ от незанятого номера; я вежливо, но достаточно холодно предложил Диане следовать за собой и оставил товарищей предаваться собственным развлечениям, прерванным этим инцидентом.
Оставшись с ней наедине, я напустил на себя высокомерный вид и приступил к расследованию: как случилось, что, обеспечив ей безбедное существование до конца жизни и приказав оставаться в деревне вплоть до особого распоряжения, я вдруг встречаю ее в таком месте и в таком качестве?
Слишком потрясенная, чтобы измыслить подходящую легенду, и слишком униженная обстановкой дома терпимости, Диана не посмела отказать мне в честном признании и поведала – между рыданиями и вздохами – следующую историю, в истинности которой я имел случай удостовериться.
С нетерпением ожидая от меня весточки и снося поношения – из-за нашей связи, которую ей не удалось скрыть от жителей деревни, не обладающих достаточным тактом, чтобы смотреть на ее поведение сквозь пальцы, как это бывает в больших городах, где сплошь и рядом происходят такие истории, она ухватилась за чей-то совет отправиться в Лондон и разыскать меня (мой взгляд ясно сказал ей, что я не склонен считать это большим одолжением с ее стороны). В дилижансе она познакомилась с одним из тех ирландцев – искателей приключений, которых сурово судит и в конце концов изгоняет собственная нация. Они устремляются к нам на поиски средств к существованию, из-за чего наша чернь, судя по этим героям, проникается предубеждением против целой страны, чья слава во многом превосходит нашу и чей, как правило, великодушный и доблестный народ заслуживает лучшей участи, нежели быть в подчинении – что вряд ли можно считать достойной наградой за поддержку в борьбе за свободу. Надеюсь, мне простят это лирическое отступление, воспринимая его как дань исторической справедливости. Так вот, этот проходимец, один из тех, кто разъезжает по всей стране, выдавая себя за отважных мореплавателей и с необыкновенной легкостью мороча головы молоденьким дурочкам, сразу понял, что Диана может стать легкой добычей, а доведавшись про ее богатство, быстро вошел к ней в доверие и пожал плоды. Заключив с Дианой скоропалительный союз, он сделался хозяином ее души и тела и вскоре превратил ценные бумаги, которые она имела при себе, в наличные деньги, после чего в одно прекрасное утро скрылся, оставив ее без единого шиллинга и устремившись на поиски новых приключений. В такой ситуации ей было стыдно обращаться ко мне за помощью. А дальше уже хозяйке квартиры, которую она снимала, было нетрудно толкнуть ее на путь разврата. В тот вечер она по меньшей мере в четвертый раз выдавала себя за девственницу – в одном и том же борделе.