Выслушав ее рассказ, я проникся сочувствием к Диане и не стал осыпать упреками. Что до старой карги, то она не заслуживала ничего, кроме презрения – с изрядной долей веселья.
Независимо от степени ее вины, я не мог притворяться перед собой, будто не я виновник бед Дианы, и по справедливости чувствовал себя обязанным загладить причиненное ей зло. Мысль о том, что один мой каприз сделал человека, подарившего мне наслаждение, новой жертвой общественных пороков, казалась невыносимой. Поэтому я взял у девушки адрес и немедленно отправил ее домой. То, как я впоследствии обошелся с Дианой и какие принял меры предосторожности против новой нужды и бесчестия, не воспользовавшись в то же время ее бедственным положением для возобновления амурных отношений (в такой решимости меня неизменно поддерживали воспоминания об обстоятельствах нашей встречи) свидетельствовало, главным образом, о моем эгоизме. А так как этой истории не было места среди моих дальнейших безумств, я охотно забыл о ней.
Отдав Диане необходимые распоряжения и проследив, чтобы она незамедлительно убралась из этого непотребного дома, я вернулся к честной компании. Мое отсутствие длилось ровно полтора часа, за это время флирт успел перейти в вакханалию, которая показалась мне, отрезвленному только что состоявшимся эпизодом, бессмысленной и шумной оргией; от нее хотелось бежать в пустыню, считая, что еще легко отделался. Мужчины, все, за исключением Мервилла, который не нуждался в чьих-либо советах сохранять достоинство, по-моему, совершенно утратили контроль над собой, а дамы выглядели настоящими фуриями, которые, оттеснив Граций, заняли их место рядом с Венерой.
Войдя в комнату, я был немедленно взят в окружение и атакован многочисленными вопросами. Угадав мое смятение, Мервилл тактично помог мне выпутаться, как бы невзначай намекнув на то, что, судя по моему виду, я немного не в себе – что соответствовало истине. Я ухватился за его подсказку и притворился, будто не в силах отвечать на вопросы. Игра была настолько убедительной, что Мервилл едва не поверил в собственную выдумку, а так как он и сам искал предлог, как бы сбежать с вечеринки, нагнавшей на него смертельную скуку, то и воспользовался разрешением наших товарищей проводить меня до дому. Я понял его маневр и не возражал против того, чтобы он увез меня в своей карете: моя к этому времени еще не подоспела.
Вот так мы улизнули с места происшествия. Оставшись со мной наедине, Мервилл с новой силой обрушился на оргии, устраиваемые нашей золотой молодежью, когда они не брезгуют смешивать свою голубую кровь с вонючей жижей канав – источников грязи и венерических болезней. При этом чувства притупляются и люди становятся невосприимчивыми к радостям иного рода, облагороженным любовью. Признавая страдания, приносимые нам романтической страстью, он вопрошал: не следует ли предпочесть эти страдания разврату? Может быть, нам следовало бы вернуться к святой простоте тех времен, когда люди умели любить по-человечески: с одной стороны, не уподобляясь скотам, а с другой – отрицая сугубо платонические отношения? И разве не тяжело видеть, как блестящие, многообещающие юноши катятся вниз, в губительную бездну, где их души и кошельки подвергаются опустошению со стороны беспутнейших представительниц противоположного пола.
Такая проповедь подействовала на меня тем более сильно, что она коснулась тонких и дорогих различий между всеми изведанными мною видами чувственных удовольствий и моей неугасимой любовью к незабываемой Лидии. Лидии – которой я обязан восторгами чистой, целомудренной любви! Лидии – память о которой внезапно заставляла меня содрогаться перед тем, как я делал новый шаг в карьере фата и сластолюбца; на этом пути я пытался принизить женщин до уровня орудий моего наслаждения и удовлетворения тщеславия, которое побуждает развратника безжалостно бросать их одну за другой. Правда, такие остановки были недолгими, я снова находил оправдание себе в неуверенности, что еще когда-нибудь увижу Лидию; сиюминутные наслаждения брали верх над попытками сердца и разума взбунтоваться: неистовая игра воображения подчиняла меня себе, растущий аппетит не располагал к разборчивости, а заставлял хватать бывшее под рукой.
Я посвятил Мервилла в подробности моих переговоров с Дианой, чью историю он уже слышал от меня, и в мои дальнейшие намерения, которых он не одобрил, однако впоследствии оказал мне действенную помощь в их осуществлении.