Проводив меня до дома, он простился со мною на ночь. Я остался один и, вспоминая разгул страстей, среди которых я покинул нашу веселую компанию, не мог не поздравить себя с этим новым переходом к более спокойному, уравновешенному образу мыслей и новой перспективой – вместо безрассудной погони за острыми ощущениями, несущими угрозу моему здоровью и благополучию. Без ложной скромности скажу, мне было нетрудно отказаться от таких ощущений; этот отказ принес мне гораздо большее удовольствие, чем если бы я насладился ими в полной мере. Короче говоря, во мне было слишком много от истинного сластолюбца, чтобы я мог безболезненно черпать наслаждение в омерзительном болоте разврата и ограничивать себя радостями плоти. Мне хватило гордости и чувства меры более не подвергать молодой задор и свежесть чувств опасностям, подстерегающим человека в смрадных вертепах.
Закрыв окно для подобных безумств, я все же был далек от того, чтобы не открыть дверь перед наслаждениями иного рода; поток страстей, бушевавших в крови, с удвоенной силой устремился в русло волокитства и преследования женщин, чьи милости сулили большее изящество и не столь неотвратимо влекли за собой неприглядные последствия.
Передо мной встала необходимость завести новую интригу, а Лондон, по счастью, является тем самым местом, где достижение этой цели человеком при деньгах не составляет неразрешимой задачи. Последняя осечка с Агнес нанесла удар по моему самолюбию и в то же время исцелила от желания связываться с красивыми идиотками. Теперь я стоял на том, что героиней моего следующего приключения не должна стать простушка, которая, в конечном счете, и меня выставит на посмешище.
Прошло несколько дней без каких-либо достижений, но в неустанных поисках. Наконец в гостях у пожилой родственницы я познакомился со знаменитой леди Белл Трэверс, которая только что вернулась из Франции, проездом из Бата. Эта дама была дочерью одного из достойнейших вельмож и очень рано вышла замуж, без благословления отца, который усмотрел в этом факте двойную выгоду: он сбыл с рук дочь, опека над которой все более его тяготила, и обрел право отказать ей в приданом. Поэтому он повел себя весьма спокойно, не ссорясь и не мирясь: последнее было чревато немалыми расходами. Что касается ее мужа, человека с солидным состоянием, то он остановил на ней свой выбор не столько ради нее самой (а она, несомненно, была личностью) либо польстившись на ее титул, сколько с целью досадить ее отцу – из-за каких-то трений между двумя семьями. Будучи абсолютно убежден, что ему откажут, он вдруг обнаружил, что никто палец о палец не ударил, чтобы помешать ему владеть ею в свое удовольствие. Такое безразличие со стороны ее родни передалось ему самому: как будто его любовь имела источником представление о ее недоступности и умерла вместе с надеждой на неудачу. У леди Траверс хватило прозорливости (да и какая женщина не угадала бы истину?) понять расчеты мужа и оказалось довольно выдержки, чтобы не возмущаться и не мстить. Убедившись в его охлаждении, она постаралась создать супругу такие условия, что он, превыше всего на свете ставивший тишину и покой, был готов на все, лишь бы откупиться; никакая цена за радость раздельного проживания с ней не казалась ему чрезмерной.
Воодушевленная успехом, леди Трэверс высоко подняла флаг независимости и стала широко пользоваться всеми преимуществами своего двусмысленного положения ни девушки, ни жены и ни вдовы. Она выезжала в свет во всеоружии разнообразных талантов и очарований, а также живости и прихотливой игры воображения, удовлетворяя все свои желания и не в последнюю очередь склонность к скандалам, благодаря чему снискала зависть и ненависть своего пола и некоторый успех – без особого уважения – со стороны нашего. Когда мы познакомились, она была уже в той предзакатной поре, когда энергия и красота вот-вот пойдут на убыль, однако все еще наслаждаясь жизнью. Считалось признаком хорошего тона стать ее любовником, а кто не знает безжалостную власть моды – даже в амурных делах?
Если говорить обо мне, то, хотя я повидал и более молодых и блестящих красавиц, на меня сразу произвели ошеломляющее впечатление великолепие ее наряда, изысканность манер, бывалый вид и непринужденность, шедшая от чувства собственного превосходства, с каким она овладевала ходом разговора, скорее диктуя, чем высказывая свое мнение по разным вопросам. Ее апломб мне импонировал настолько, что я начал с восхищения, а кончил увлечением, поняв, что наконец-то встретил достойного противника, и дав себе слово, не заглядывая далеко вперед, сразиться – с любым результатом – с той, покорить которую стало для меня делом чести, а отнюдь не любви.