Сказать по совести, меня раздосадовала не столько эта ошибка, сколько необычайное волнение, испытанное мной перед лицом леди Гертруды под маской, тогда как, будучи без маски, она оставила меня равнодушным. Поэтому я со смехом заявил лорду Мервиллу, что, по моему мнению, ей следовало бы никогда не снимать ее.
Все же я чувствовал такое отвращение к самому себе, – и за ту впечатлительность, с какой едва не поддался чарам незнакомки, и за свое последующее разочарование, – что вскоре уехал с бала с твердым намерением на другое утро отправиться вместе с леди Беллинджер в ее имение.
Очутившись в Уорикшире и отделавшись от многочисленных друзей моей юности, а также соседей, я первым делом отправился (словно паломник, спешащий причаститься святых мест), в коттедж, который Лидия некогда почтила своим присутствием. Миссис Гибсон встретила меня с нескрываемой радостью, не говоря уже о том, что я привез с собой ее внука Тома, имевшего когда-то честь прислуживать моему кумиру. Я был точно так же взволнован и обрадован радушным приемом и безыскусными речами, показавшимися особенно искренними после лицемерия светской жизни.
После того, как эта добрая женщина удовлетворила свои родственные чувства, я позволил себе пуститься в воспоминания о Лидии. Только тот, кто когда-либо был по-настоящему влюблен, поймет, как дорого мне было все, связанное с ее светлым образом. В том-то и состоит волшебная магия любви, что она облагораживает и одухотворяет все, имеющее хоть какое-то отношение к ее предмету. Я знал, что хозяйка коттеджа с тех пор не слышала о Лидии ничего такого, о чем бы мне незамедлительно не доложили, и все же забросал ее вопросами. Каждый отрицательный ответ печалил, но не расхолаживал меня. Мысль о том, что я нахожусь на том месте, где впервые встретил Лидию, была мне чрезвычайно приятна. Воспоминания согрели мою душу. Каждый предмет здесь имел к ней отношение и, стало быть, представлял для меня особую ценность, создавая иллюзию ее присутствия. Сам воздух этих мест казался мне пропитанным особым ароматом и обладал отменной свежестью, так что я дышал полной грудью и поминутно вздыхал, изливая свою любовь. Мной овладела нежная меланхолия, и я не без удовольствия купался в этой грустной, но также чувственной атмосфере, под шепот робкой надежды на то, что еще отыщу единственного человека на земле, который вернет меня самому себе и миру, который без Лидии представлялся мне пустыней, дикой, как страна татар, и необъятной, как Россия.
Не без насилия над собой я покинул сей благословенный уголок, однако во время пребывания в Уорикшире то и дело наведывался в коттедж, чтобы вновь и вновь испытывать на себе очарование любви-грезы, столь непохожей на горячечную страсть и дешевые удовольствия.
Раньше наезды в деревню не имели для меня иного смысла, как необходимость проверить крестьян и таким образом позаботиться о земле, которая производит доход, дающий возможность большей частью жить в столице. Но я никогда не смотрел на них как на живую радость души. Меня ничуть не вдохновляли примеры добровольных отшельников с бараньими мозгами, не позволяющих себе жить и мыслить иначе, нежели предписано, либо опальных государственных деятелей. Мне часто доводилось наблюдать – без малейшего соблазна последовать их примеру – эти пышные кавалькады, больше похожие на похоронную процессию, когда хладный труп выносят за пределы города, дабы с почестями захоронить в фамильном склепе, то бишь захолустном поместье, где зевота – естественное выражение благоговения; никогда меня не вводили в заблуждение благостные оценки, разыгрываемые "голубком и горлицей", нашедшими приют под тенистыми кронами, вдали от суетного света, и проводящими долгие часы, пуская слюни и воркуя: "Дорогой!" – "Дорогая!" Впрочем, при всей нелюбви к пресному однообразию деревенской жизни, я не мог не признаться себе, что такая спутница, как Лидия, могла бы скрасить скуку, придать ей не столь комический оттенок, вдохнуть в деревенское существование жизнь и возместить, таким образом, все радости вселенной.