Разумеется, это не очень-то расположило меня в ее пользу, но и не особенно удивило. О вкусах не спорят, и если эта девушка оставила равнодушным меня самого, это еще не значило, что ее чары не произведут рокового впечатления на другого – и никто не станет спрашивать у меня разрешения.
У Мервилла точно гора свалилась с плеч. К нему вернулась вся его непринужденность и жизнерадостность, и он предложил представить меня леди Гертруде, чтобы я почувствовал укол совести за несправедливое суждение о ней. Он даже выразил сомнение в том, что я действительно видел ее – разве что я был не в себе, и теперь обязан загладить свою грубость на балу, по поводу которой она, насколько ему известно, ничего не сказала, однако в глазах ее при упоминании обо мне он не раз подмечал растерянность и обиду. Как ни старалась леди Гертруда принять независимый вид, она все же была слишком женщиной, чтобы ее не покоробило такое высказывание.
Я сказал, что охотно принес бы ей свои извинения, если бы не так спешил: у меня слишком мало времени, чтобы тратить его на светские формальности. Поэтому я заверил Мервилла, что даю ему все полномочия извиниться от моего имени, и выразил надежду, что он простит мне отказ от столь лестного знакомства, тем более если считает ее такой опасной для моего сердца. Ведь если я переменю свое мнение, мне будет гораздо труднее покинуть Лондон. Возможно, в будущем мы как-нибудь снова встретимся на балу, и тогда…
В этом месте Мервилл перебил меня, заметив, что мне не следовало бы полагаться на случай, потому что, понимая, что скромность и недоступность украшают женщину, леди Гертруда избегает появляться в людных местах, особенно в последнее время, когда в ней безо всякой видимой причины развилась глубокая меланхолия, из-за чего она перестала бывать где бы то ни было, так что даже мать на это жалуется. Я продолжал упорствовать, а лорд Мервилл – настаивать на своем. Так и не поладив в этом вопросе, мы, тем не менее, расстались друзьями. Он отправился, как я узнал позднее, к леди Гертруде и рассказал о провале своей попытки убедить меня познакомиться с ней – исключительно из-за нехватки времени. Не разглашая моего секрета, он попытался оправдать мои действия срочной необходимостью покинуть Англию. Естественно, это было воспринято как новое оскорбление.
Все было готово для моего отъезда в Дил, откуда я должен был отплыть во Фландрию. Мне оставалось сделать несколько деловых визитов, в том числе к леди Снеллгров – она обещала мне рекомендательное письмо к своему брату, проживающему в Брюсселе. Мервилл поехал со мной.
Леди Снеллгров оказалась дома, и нас тотчас провели в гостиную, где она находилась в обществе двух дам. Они встали при нашем появлении. Отвешивая им поклон, я не успел еще ничего сообразить, но сердце мое прежде глаз узнало – кого бы вы думали? Лидию! Утраченную мною Лидию, в поисках которой я готов был избороздить вселенную, разыскивая ее всюду, только не там, где она находилась на самом деле. Да! Я и сегодня не могу без содрогания подумать о том, что еще минута – и мы могли бы разминуться. Это было так неожиданно, что я остолбенел от изумления и радости и не в силах был пошевелиться или хотя бы вымолвить слово. Я только и мог, что пожирать ее глазами, бессильными передать весь восторг моего сердца. Волнение не позволило мне не только выразить свои чувства, но и заметить то впечатление, которое эта встреча произвела на Лидию. Едва придя в себя, я бросился к ее ногам, схватил руку, которую она не успела отдернуть, и попытался что-то сказать, но тщетно. Меня по-прежнему душило волнение. Наконец имя Лидии сорвалось с моих губ. Сама Лидия казалась если и менее удивленной, то не менее взволнованной. Однако безошибочный инстинкт любви заставил меня почувствовать в ней некоторую сдержанность, если не сухость; во взгляде, обращенном на меня, недоставало теплоты. Впрочем, это не могло меня обескуражить. Сила моих чувств была столь велика, что я забыл обо всем на свете. Я видел Лидию – и этого было достаточно.
Дама, бывшая с Лидией, не дала мне времени опомниться. Она властно взяла Лидию за руку и резко, безо всяких объяснений, вывела в гостиную, где я по-прежнему стоял, как истукан, не в силах ринуться за ними или хотя бы выразить протест. Проходя мимо меня, старшая дама уронила: "Какой актер!"
Я диким взглядом обвел комнату, ища поддержки Мервилла, но он тоже исчез. Покинутый возлюбленной и другом, я так и стоял столбом, во власти отчаяния, тем более сильного, что все свершилось слишком быстро. Наконец я в изнеможении опустился в кресло. Перед глазами по-прежнему стояла Лидия – так счастливо обретенная и вновь потерянная!