В первую очередь — в составе графических образцов для композиции кадра. (Иллюстрации к руководству, которое я планирую очень давно[498]
]). Проблема композиции кадра должна была войти во вторую часть — «Мизанкадр и монтаж»..)
Рядом с «Белыми ночами» Добужинского, «Версалем» Бенуа (для случаев композиции и необъятных горизонтальных партеров я имел дело с этой же проблемой при съемке пирамид и остатков храмов в Сан-Хуан-Тетиуакан), полотнами Дега (первопланная композиция), Караваджо (поразительные ракурсы и размещения фигур не «в поле кадра», то есть в контуре кадра, а в отношении к плоскости кадра) и т. д.
Повторяется история с Бердслеем:
я купил пьесу «какого-то» Джонсона из-за иллюстраций к ним Бердслея.
Пьеса оказалась «Volpone» Бена Джонсона.
Случайно ее прочел и по уши навсегда увлекся великим Беном.
Так и здесь.
Попробовал почитать саму книжку,
познакомился с Мелвилдом и опьянел.
Потом, по непонятной внутренней интуиции, из-за моря Джей мне шлет «Отоо» и «Турее»[499] — восхитительные регрессивные конструкции[500] (1945)!
До этого Джей (Лейда) от моего имени ссылается в «The Film Sense» на главу из «Моби Дика» — «The whiteness of the whale»[501] (к моему пассажу о том, что «злодейство» в «Александре Невском» решалось, вопреки традициям, белым: рыцари, монахи).
Лихорадочно ищу чего-нибудь о Мелвилле. «Moby Dick» интересует еще как возможный материал для пародийного «The hunting of the Snark»[502] Льюиса Кэролла.
Единственное, что пока нахожу (нашел раньше, когда впервые прочел «Moby») — это полстранички у Mrs. Rourke в «American humour»[503] (до войны).
Затем читаю в «Литературной газете» (1944), что наследница Мелвилла послала в Москву ряд его произведений в старых изданиях.
В это же время читаю у [Rиgis Messac] («Le “Detective novel” et l’influence de la pensиe scientifique») о «Confidence man»[504] Мелвилла.
Ищу его в Библиотеке иностранной литературы. Там есть что угодно, кроме «Confidence man».
Но зато [есть] и большое количество книг о Мелвилле.
Среди них… «Studies in classic american literature»[505] Лоуренса.
Терпеть не могу читать в библиотеках.
Особенно в холоде и грязи декабря месяца 1944 года, в нетопленной Библиотеке инолитературы в переулке на Пречистенке.
Все же одолеваю главы о Мелвилле и остаюсь bouche bйe[506].
Так это замечательно, и в линии тем моего Grundproblem[507] Melville vu par Lawrence[508] — совершенно изумителен.
Через Hellmann получаю томик в собственность.
Потом от Джея приходят «American Renaissance»[509] Матиссена и «Herman Melville» Sedgwick (я уже в больнице, в начале 1946 года).
Revival[510] бешеного увлечения Лоуренсом.
Декабрь 1943 года, когда после break-down’а[511] после девяноста ночных съемок «Ивана» в Алма-Ате[512], я отдыхаю в горах; один в маленьком домике в яблоневом саду при закрытом на зиму санатории ЦК Казахстана.
В солнце и снегах зачитываюсь сборником «Collected tales»[513] и т. д.
Меня интересует «звериный эпос» сквозь его новеллы.
Я занят вопросом «звериного эпоса» в связи с… Disney’ем.
Disney как пример искусства абсолютного воздействия — абсолютного appeal[514] для всех и всякого, а следовательно, особенно полная Fundgrube[515] самых базисных средств воздействия.
«Tales» — поразительны по обилию подспудно действующего и по чисто литературному блеску.
Любопытно, что «Aaron’s rod»[516] так же удивительно плохо, как и «Sons and lovers»[517], да, пожалуй, и «Plumed serpent»[518], которого невозможно одолеть! Хотя это my «beloved Mexico»[519] — а может быть, именно потому knowing Mexico[520]?!
Второй случай — хотя по времени первый: Всеволод Эмильевич.
В 1915 году меня упорно хотят приобщить к «Любви к трем апельсинам».
Узнав, что меня натравил на театр Комиссаржевский своей «Турандот» у Незлобина (а не пакостно-паточная «Турандот» у Вахтангова) того же Гоцци,
старается Мумик (Владимир) Вейдле-младший.
В доме на Каменноостровском, где много лет потом живет Козинцев.
Безрезультатно. Смутно помню обложку Головина.
Ту самую, оригинал которой сейчас — драгоценнейшее из воспоминаний о мастере — находится у меня дома!
Я знаю дивный книжный магазин.
Я бываю в нем нечасто.
Вероятно, потому он сохраняет свою магическую привлекательность.
Хотя живу в Москве, я хожу в него в Ленинград.
Он где-то между Песками, где я когда-то жил, и Знаменской площадью, где еще помню, как носился паровичок, ярко-желтый с клубами черного дыма, достойного быстроходного судна на Миссисипи. Маршрут его был от памятной мне Александро-Невской лавры («Старый Невский») до вокзала и обратно.