Где-то на полпути между Песками и площадью сворачиваешь вбок и одним из коленчатых переулков Парижа выходишь к типично старолондонскому фасаду магазина.
Витрину его я помню по Берлину.
В нем неповторимые литографированные уники Домье, поразительный набор французских лубков из Эпиналя.
И многое из редких книг, что я ищу давно.
Часто магазин бывает закрыт.
Но меня всегда допускают.
Мне не приходится спешить утром к открытию книжной лавки, чтобы не упустить книгу, усмотренную в окне накануне.
Магазин был закрыт. Или просто я не успел интуитивно понять, что именно эта книга мне нужна.
Не надо гадать, с какой стороны подойдет приказчик.
И покрываться холодным потом ужаса.
Неужели сегодня выходной день? — Уже 9.05, 9.10, 9.15, 9.45, 9.50…
И только за пять минут до десяти сообразить, что магазин открывается в десять.
Как-то и вопрос денег не существует.
Что бы я ни выбрал в магазине — денег всегда хватает.
В первой комнате, как в штольне, снизу доверху — книги.
Удивительное жизнеописание Уитмена.
Очерки империализма Сейера, которые никак не могу найти (о Ницше) нигде.
Рошфор, слившийся с журналом «Eclipse»[522].
Полный набор «L’assiette au beurre»[523].
Вторая комната с наклонными, крытыми стеклом прилавками.
Там какие-то поразительные Рабле.
Толстенный Бен Джонсон.
Вот книги завернуты. Взяты под мышку. Странно. Края их не режут. Вес не тянет книзу.
Они какие-то невесомые.
Не то что Куно Фишер, чью историю философов мне в тридцатых годах пришлось проволакивать трамваем от щелевидной книжной лавочки на Арбате до Чистых прудов.
Скандал. Я кому-то заехал восемью томами в бок.
«Гражданин! Уберите ваш ящик!»
И мое грозное:
«Это не ящик, а Гегель!»
Магия неведомых слов!
Боевая молочница, готовая меня растерзать, внезапно робеет перед неведомым словом и растворяется в толпе.
Растворяется она, конечно, метафорически, исчезая среди пассажиров.
А вот пачка книг, купленных в моем любимом магазине, действительно растворяется в руках.
Так же как расплывается строгий английский фасад магазина, как, распрямляясь, коленчатый переулок Парижа становится Суворовским проспектом от Знаменской площади к Пескам.
Затем стрелой железнодорожного пути от Николаевского вокзала в Ленинграде до Николаевского вокзала в Москве. Затем оба вокзала становятся Октябрьскими…
В чем дело?!
Это трижды пропел петух свое утреннее приветствие Авроре, не крейсеру, который я ввел в Неву (как было в семнадцатом году) для съемок «Октября» в двадцать седьмом, и не «спящей красавице», но Авроре — утренней заре[524].
… А просыпаюсь я сам.
Мой дивный книжный магазин — это сон.
Из года в год изредка, но неизменно навещающий меня сон.
Здесь сновидением сняты и горечь недостачи денег, и нерешительность приобрести книгу, здесь находишь по недосмотру упущенный увраж, книгу, когда-то (очень, очень давно) перехваченную кем-то.
Здесь с полки вам приветливо улыбается фантастически полный набор переводных итальянских сценариев[525] в форме целой библиотеки XVIII века на французском языке. Ее я не мог позволить себе — бедный студент — купить при набеге с фронта в Петроград в 1918 году. Хотя до боли бредил уже Арлекинами, Капитанами, Бригеллой. Здесь всегда к моим услугам Бакст, всегда обгоняющий ценой мои возможности.
И сколько раз я здесь в руках держу полный набор «Тюрем» Пиранези, лишь три листа которых ютятся у меня дома.
Здесь в руках моих дивные листы старого Петербурга, на которые я только облизывался, не решаясь даже близко подойти к роскошным витринам книжного антиквариата на Литейном.
Splendeur et Dйcadence[526] этих магазинов!
Красное дерево с бронзой. Зеленые ковры. Углы заветных папок. Только издали. Только через дверь. С трепетом и завистью.
У меня нет опыта и наглости зайти и посмотреть. Отказаться от неподходящего. Потребовать еще что-нибудь. И снова не взять.
И уйти, хотя бы насладившись.
Много лет спустя в Париже мы так с Дариусом Мийо, сугубо нахохлившись в широких наших пальто, отправились в galerie Rosenberg[527] (?) — «дом», торгующий только Пикассо и Браком.
Мы критически обойдем нижние залы, чем неминуемо заденем внимание элегантного продавца.
Мы будем бурчать перед полотнами, пожимая плечами, не с видом эпатированных буржуа, но с видом американцев, прикидывающих картину к размеру простенка — не больше; на тип миллионера, способного возвести стены комнаты или построить дом вокруг нескольких собранных картин, мы все же непохожи.