Сильвия Бийч продает книги английские.
Больше того, издает их.
И больше всего, это она издала «Улисса» Джемса Джойса.
Издательство «Шекспир и компания» — такой же киот творений Джойса, как крошечный магазинчик на набережной — сокровищница изданий Верлена.
Там верлениана и любая разновидность Верлена, вплоть до запрещенных «Hombres»[533], которые продаются там из-под полы… совершенно открыто.
Здесь — джойсиана.
И творения Джойса…
Я очень любил эту тихую улицу.
Я очень любил эту скромную, тихую книжную лавочку и седую Сильвию Бийч.
Я захаживаю к ней.
Сиживаю в задней комнатке.
И долго разглядываю стенки, увешанные бесчисленными выцветшими фотографиями.
Своеобразный литературный пантеон.
Кого-кого из писателей только не знавала Сильвия!
Кроме усатого Фрэнка Хэрриса особенно хорошо представлен Оскар Уайльд в бесчисленных видах.
Особенно в том диком костюме, в котором он удивлял Америку: бархатная куртка, мягкий берет, брюки до колен, чулки.
Кто идет?
Кто идет?
Кто идет?
Он идет!
Он идет!
Он идет!
Оскар Уайльд!
Оскар Уайльд!
Оскар Уайльд!
Великий эстет!
Великий эстет!
Великий эстет!
Так в манере Барнума афишировался въезд великого эстета в Нью-Йорк.
Я очень хорошо помню эту рекламную формулу.
В 1920 году я использовал ее для моей первой театральной постановки — для «Мексиканца» (совместно с покойным Валентином Смышляевым).
Эти же строчки, сменив имя Оскара Уайльда на имя Денни Уорда, а «великого эстета» на «великого боксера», выкрикивали в интермедии «сандвичи», рекламирующие великого боксера Денни Уорда.
… В лавочке мисс Бийч я мимолетно знакомлюсь с молодым человеком с челкой и слегка припудренными щеками — это Жорж Антейль. Он недавно еще жил в маленькой комнатке над лавочкой мисс Сильвии. И только что прогремел…
Где бы я ни оседал на время большее, чем месяц, я непременно находил такую книжную лавочку. Такую же заднюю комнатку. Такого же милого энтузиаста книг.
В Мексико-Сити это был грек Мизраки. Наклейки его магазина на многих книгах на моих книжных полках: на истории китайского театра, на биографии Агриппы Неттесгеймского, на исследовании о Парацельсе…
У него я знакомлюсь с Карлтоном Билсом — автором неплохой книги «Mexican maze»[534] и еще лучшей — о политическом аде на острове Куба во времена диктатуры («The crime of Cuba»[535]).
Карлтон Билс — сын очень любопытной фигуры. Его мать — Керри Э. Нешион[536]. Она — одна из тех странных и неуравновешенных женщин, которым обязан своим появлением «сухой закон» в Америке. Это она (сохранились ее фотографии, неоднократно публиковавшиеся во многих изданиях) врывалась с молотком или топором в питейные заведения Бауэри и Бруклина, разбивая бутылки и зеркала, оконные стекла и бокалы во имя Господа, морали и чистоты нравов.
На своем имени она видела печать перста Божия — Керри Э. Нешион можно прочесть как «вознеси свою нацию» («Carry a nation»), и фанатичная старуха в очках, длинной вуали с молотком в руках исступленно выполняла то, что считала своей миссией.
Сын ее аккуратно автографирует свою книгу; друг за другом к нему подходят читатели, только что тут же купившие его «Mexican maze».
В глубине стоит довольный синьор Мизраки — очередь длинная, книга расходится хорошо…
В Голливуде таким местом книжного уюта был маленький магазин «Hollywood book store»[537].
Он принадлежит другому милому и тихому человеку — Штаде.
Он как будто швейцарец из Венгрии или чех из Тироля.
Книги у него изысканные. И есть все запретные издания.
Именно от него я выношу дешевое долларовое переиздание книги Вандеркука «Black Majesty»[538] о гаитянском короле Анри-Кристофе, столько лет увлекавшей меня своими постановочными возможностями[539].
Мы хотели ставить этот фильм вместе с Полем Робсоном.
А тихий книжник Штаде, погруженный в тихую книжную жизнь среди пестрых переплетов книжных новинок, антиквариата и редких изданий, имеет позади довольно бурное прошлое.
Он сам пишет книгу.
Герой книги — не более не менее, как сам Панчо Вилья.
И выясняется, что тихий Штаде — в прошлом сам участник легендарных и фантастических походов этого «Hombre malo» — «человека зла», как восторженно называют его поклонники-мексиканцы.
Когда-то с его отрядами шагал по Мексике и Джон Рид.
Следовал за ним и Амброз Бирс.
Фигура журналиста в картине «Viva Villa!» объединила обоих совершенно так же, как, наперекор разуму, образ экранного Вильи объединил две совершенно несводимые подлинные исторические фигуры: исторического Панчо и исторического Эмилиано Сапату.