До этого хорошая сцена, когда, издеваясь над стариком, мистер Венткор отодвигает от него звонок и не дает ему возможности вызвать лакея.
Надо видеть, с какой ловкостью старик ухитряется в критический момент схватить этот звонок.
Из затемнения возникает та же комната с тяжелой мебелью и тяжелыми затянутыми портьерами.
Old English блистает во фраке и белом галстуке. Как истинный джентльмен, он роскошно одет к столу. Роскошный обед клонится к концу.
Old English безудержен в своем чревоугодии. Вина за винами проходят сквозь его руки.
Паника лакея.
Гнев дочери, зашедшей проститься с отцом и отставляющей бутылку виски вне досягаемости старика.
Старик умудряется встать и схватить бутылку, как только она ушла.
Старик напивается,
пьянеет.
Воспоминания былого проходят перед ним: имена скаковых лошадей, на которых он ставил, имена актрис, которыми он увлекался, кутежи, разгул, прошлое…
… Может быть, этот старик так пленяет меня еще потому, что точь‑в‑точь такого старика я встречал в жизни.
Почти впавший в детство, тоже почти что разоренный и передавший все свое имение внуку — сыну его дочери и… конюха, дочери, за это навсегда отставленной от дома, дочери, к которой в течение двадцати с лишним лет старик не обратился ни с единым словом.
Сейчас этот старик (положим, что этому «сейчас» уже пятнадцать лет) почти что бессвязно лопочет, хотя и по-прежнему восседает во главе длинного стола в столовой зале обедневшей хасиенды Тетлапайак.
Здесь — на земельных владениях сеньора Хулио Салдивара и деда его — мы снимаем сцены восстания пеонов для нашего мексиканского фильма.
Глаза старого сеньора Салдивара, бесконечно любезного и вежливого, оживают только при виде еды и напитков.
Впрочем, старик не совсем лишен еще сил и даже любопытства.
Мы снимаем много дней подряд в зарослях лапчатых кактусов или среди редких листьев кустов магея разные эпизоды перестрелки восставших батраков с помещичьей полицией — чаррос — в узких полосатых штанах, монументальных шпорах и обшитых золотой тесьмой фетровых шляпах.
Игра необыкновенно реалистична.
Ибо играют подлинные пеоны и настоящие чаррос из опричнины молодого сеньора Хулио.
Дайте волю тем и другим,
замените холостые патроны — боевыми…
Управляющий — сеньор Николас из Сантандера в Испании — разрешает отстреливать куски кактуса (в крупном плане около его лица) только хозяину — сеньору Хулио.
Бескрайние поля магея тут и там украшены крестиками.
Нравы на хасиендах феодальные.
На вечер закрываются высокие ворота.
И никто из администрации не решится выехать ночью в поле.
Крестики отмечают следы суровой дисциплины сеньора Николаса.
Сеньор Николас недавно купил «паккард».
Через неделю «паккард» разбит и выведен из строя.
Сеньор Николас не может отвыкнуть от обращения с «паккардом» как с необъезженным мустангом.
«Паккард» летает по оврагам, как лошадь.
Прекращает затеи «паккарда» в руках мужчины из Сантандера мощный бык.
Бык усмотрел в «паккарде» не коня, а одноплеменника.
Мощные рога красавца андалузской породы свернули радиатор незваного соперника.
«Паккард» лежит на боку.
На местах съемки нас часто навещает странная процессия.
Два полосатых «чарро» впереди.
Высоко на коне, под зонтиком престарелый сеньор Салдивар.
И личный его служка, мосо Маттиас позади.
(Так под зонтом, в очках и калошах, верхом на степном скакуне, я видывал в окрестностях Алма-Аты старика Джамбула. Тот же внимательный, пытливый, несколько остановившийся взгляд.)
Ночью сцены иные.
Старик вызывает в высокую спальню Маттиаса.
Старик держит в руках ружье и рыдает.
Он требует от Николаса застрелить его.
Он разоряет внука.
Он губит хасиенду.
Николас и Маттиас насильно укладывают упирающегося престарелого сеньора в постель.
А наутро он так же сластолюбиво глядит на зеленые перцы, фаршированные гранатом с орехами, и прочую экзотику яств, которые ставит перед ним долговязый и усатый Гуадалупе.
На следующее утро ко мне возмущенно примчится девица, играющая у нас в картине дочь хасиендадо[546], — оказывается, этот наполовину мумифицированный старец делал ей накануне вечером самые недвусмысленные предложения и предлагал вместе с ней укатить в город.
Это уже ближе к тому, что мы знаем об этом старце со вставными зубами, в странном бабьем чепце, ограждающем его от солнца во время поездок верхом по полям.
Он безудержно сорил деньгами в Париже.