Просаживал деньги на скачках.
Не вылезал из фрака и белого галстука, обращая ночь в день и день в ночь в злачных местах Парижа.
Трудно поверить. Сейчас он — руина.
Но вот престарелый сеньор Салдивар оказывает нам особую честь.
Он на несколько дней уезжает в Мексико-Сити и ждет нас к себе.
Суп из устриц, приготовленный в серебряной кастрюле.
Рыбы, каких свет не видал.
Лангусты.
Продолжение обеда теряется в какой-то туманной неясности.
Сочетание изыска Парижа с плотоядностью Нового Света подобно тому, как широкие авеню Чапультепека сочетают Булонский лес с растениями тропиков, а витая железная архитектура времен Наполеона III и Максимилиана сплетается с бронзовыми лицами и синими комбинезонами современных обитателей Мексико-Сити.
Старик преображен.
И если на нем все же не фрак, а какое-то стариковское домашнее облачение, все равно по движению хотя и потерявших твердость рук, по улыбке, преодолевающей дряблость обвисающих губ, по искрящемуся остроумию, так неожиданно вырывающемуся из почти бессвязного бормотания, можно восстановить образ этого блестящего когда-то светского льва, вероятно такого же загадочного и сыплющего золотом, как немного невероятные бразильцы в романах Бальзака.
… Между тем Old English напился окончательно.
И Арлисс бесподобно проводит сцену, как в опьянении постепенно у старика отнимаются ноги и руки.
Ниже локтей — руки уже неподвижны.
Вот он старается проверить, двигаются ли еще пальцы.
Он опускает руку от локтя на стол.
Пальцы неподвижны.
И стучат по гладкой поверхности стола, как костяшки.
Это стук костяшек умерших рук!
Я хотел бы видеть их на сцене!
Неужели мастерство Арлисса так совершенно, что спазма сковывает концы его пальцев, ведь без этого не выходит стук?!
Или звук доснят отдельно?
И этим достигнут поразительный эффект, словно рука стучится в крышку гроба.
Я роняю руки на крышку стола.
Стук глухой.
Но все же нет этого ощущения одеревенелого удара по дереву.
Еще раз затемнение.
И еще раз свет.
Old English неподвижен в кресле.
Приходит после театра его внучка с кавалером.
Ей хочется показать деду новое платье.
Она не решается разбудить деда.
На цыпочках уходит.
Встревоженный лакей хочет разбудить хозяина.
— Пора в постель.
До мистера Хейторна не добудиться…
И над необыкновенным самоубийцей вскрикивает, всплеснув руками, растерянная горничная Молли: «Mother o’Jesus! The grand old fightin’ gentleman! The great old sinner he was!» (The curtain falls.)[547]
В предыдущем акте взбалмошная и беспутная писательница, мать его внучки, напевала: «La vie est brиve. Un peu d’amour, un peu de rкve et puis bonjour»[548].
… С образом Old English и с образом, созданным Арлиссом, с образом сеньора Салдивара сплетается образ еще одного старого грешника и тоже самоубийцы.
Этот — тоже из пьесы.
На этот раз — Кроммелинка.
Из первого акта «Златопуза», этого странного произведения необыкновенного автора.
Сам грешник не появляется на сцене. Только вокруг золота его наследства вертится пьеса.
Мы заняты здесь вопросом о самоубийствах.
Довольно сложный способ обходного типа самоубийства я однажды проделал над собой.
Интересно отметить, что исход попытки сейчас еще неясен.
Хотя дело и очень похоже на фиаско.
Не потому ли в Кремлевке одной из первых книг после инфаркта миокарда я перечитывал «Идиота».
Не из-за заглавия…
А из-за сцены неудачного самоубийства Ипполита.
Мастер ставить героя в нечеловечески постыдные положения, именно в «Идиоте» Достоевский превосходит самого себя.
Настасья Филипповна, Ганичка и деньги.
Вся история любви Рогожина.
Почти все положения, в которых оказывается князь Мышкин, от сцены приезда до речи его в доме Аглаи.
И среди этих сцен, пожалуй, наиболее трагически унизительная — фиаско Ипполита после широковещательного «эксгибиционизма» с чтением исповеди-завещания.
… Я решил это сделать не в порядке повешения, не закуриванием динамита, не объевшись запрещенной диетой, не пистолетом и не ядом.
Я решил загнать себя насмерть работой.
В «Американской трагедии» Драйзера меня очень пленяла игра рока.
В своем treatment[549] для «Парамаунта» я всячески выпячивал эту линию.
Клайд идеально обставляет убийство Роберты.
Затем совершается пресловутый «change of heart»[550], перемена его намерений на лодке.
Вслед за этим — действительно несчастный случай, в котором гибнет Роберта.
И неумолимые зубчатые колеса раз пущенной в ход машины злодеяния, которые уже дальше в цепь улик обращают против Клайда все то, что было им предпринято в плане совершения убийства.