Можно в тончайших подробностях восстановить в памяти, как блистательно разбирал Аксенов «Венецианского купца», как говорил о «Варфоломеевской ярмарке» и о тройной интриге елизаветинцев[624].
Что говорил Мейерхольд — не запомнить.
Ароматы, краски, звуки.
Золотая дымка на всем.
Неуловимость.
Неосязаемость.
Тайна на тайне.
Покрывало за покрывалом.
Их не семь.
Их восемь, двенадцать, тридцать, полсотни.
Играя разными оттенками, они летают в руках чародея вокруг тайны.
Но странно:
кажется, что волшебник действует обратной съемкой.
«Я» романтическое — зачаровано, погружено и слушает.
«Я» рациональное — глухо ворчит.
Оно еще не побывало в Америке, а потому не язвит, называя этот танец нескончаемых покрывал «стриптизом» (strip-tease),
который пора бы кончать.
«Стриптиз» — американский вариант «танца семи покрывал»: аукцион, в котором с живой девочки публике продаются шляпа и манто, платье и лифчик, невыразимые и нагруднички. И одна, вторая, третья бабочка, ленточка, жемчужинка, скрывающие последний островок стыдливости. Аудитория вопит, кричит, неистовствует.
Но под бабочкой — бабочка.
Под ленточкой — еще ленточка.
Под жемчужиной…
Мрак обрывает зрелище.
Терпеливее всех третье «я».
«Я» подсознательное.
То самое третье «я» из пьесы «В кулисах души» Евреинова, откуда я заимствовал два первых персонажа: «я» эмоциональное и «я» рациональное.
У Евреинова «я» подсознательное ждет.
Ждет, пока «я» эмоциональное, наигравшись на нервах, — тупя струны в глубине сцены, окаймленной драпри из легких с мерно бьющимся красным мешком сердца около падуг, — задушит рационального противника, и «я» рациональное позвонит по маленькому телефону вверх — в мозг:
«Направо. В ящике стола…»
Грохает выстрел.
Из разорвавшегося сердца повисают полосы алого шелка театральной крови.
И к спящему «я» подсознательному подходит трамвайный кондуктор. В руках у него фонарик.
(На сцене стало темно.)
«Гражданин, вам пересадка…»
… Так же, где-то таясь, ждет подсознание, пока упивается лекциями «я» романтическое и кисло ворчит «я» рациональное, воспитанное Институтом гражданских инженеров, дифференциальным исчислением и интегрированием дифференциальных уравнений.
«Когда же раскроются “тайны”? Когда перейдем к методике?
Когда же окончится этот “strip-tease а l’envers”»[625]?
Проходит зима сладчайшего дурмана, а в руках — ничего…
Но вот:
в Театр РСФСР Первый вливают театр Незлобина[626].
Рядом с «актером будущего», со «сверхмарионеткой», с молодыми идеалистами, с Гофманом, Гоцци и Кальдероном на щитах на Новинском появляются конкретная Рутковская, реальный Синицын, добрый старый Нелидов.
Нелидов — той же армии,
Нелидов — участник спектакля «Балаганчик».
А для нас «Балаганчик» — это как Спас-Нередица[627] для Древней Руси.
Вечерами Нелидов рассказывает о дивных вечерах «Балаганчика»,
о заседании мистиков, которые смотрят сейчас с эскиза Сапунова в галерее Третьяковых[628], о премьере и о том, как, заложив нога за ногу, стоит, как аист, белый Пьеро — Мейерхольд и играет на тоненькой свирели[629].
Но воспоминаниями сыт не будешь. И не только Нелидов, но и Синицын, и Рутковская хотят есть.
Есть хочет и остальная часть труппы.
Но кто не работает, тот не ест.
А в театре не ест тот, кто не играет. (Так по крайней мере было в двадцать первом году!)
И вот в три репетиции ставится «Нора»[630].
Иногда я спрашиваю себя: может быть, у Мейерхольда была просто невозможность сказать и раскрыть?
Ибо не было возможности самому усидеть и сформулировать.
Так или иначе, то, что витало неуловимой тайной на Новинском осенью и зимой, с головой выдает себя весной.
На работе невозможно не раскрываться до конца.
На работе не удается… лукавить.
На работе некогда вить незримую золотую паутину вымысла, уводящую в мечту. На работе надо делать.
И то, что бережно и блудливо скрывают два семестра, то торжествующе раскрывают три дня репетиций.
Я кое-кого повидал на своем веку.
Иветт Гильбер целую aprиs-midi мне дома показывала свое мастерство. Я был на съемках у Чаплина. Я видел Шаляпина и Станиславского, обозрения Зигфельда и Адмиральс Паласт в Берлине, Мистингет в Казино де Пари, Катрин Корнелл и Линн Фонтенн с Лундтом, Аллу Назимову в пьесах О’Нейла и Маяковского на репетиции «Мистерии-буфф»[631]; с Бернардом Шоу говорил о звуковом кино и [с] Пиранделло о замыслах пьесы;