«Из‑под навеса моего театра под руки уводят рыдающего старика еврея…»
Это продолжает свой рассказ тот же владелец театра.
«На картине плакали нередко. Но почему-то внутреннее чутье подсказывает мне, что тут что-то неладное».
В погоню за стариком отправлены билетеры.
Старик настигнут.
И проливает горючие слезы в кабинете директора кинотеатра.
«Вы были в Одессе в пятом году?»
«Вы потеряли там близких?»
«А, может быть, это вас… — голос хозяина перехватывает от волнения. — Может быть, вас среди других гнали казаки по Одесской лестнице?»
Затаив дыхание ждет ответа.
Неужели удача: в руки попался такой великолепный рекламный материал?!
Старый еврей сморкается.
Осушает слезы.
Но, прерывая рассказ глухими рыданиями, рассказывает совсем другое.
Еще более удивительное.
Катился вниз по ступеням не он.
Не он бежал под ударами нагаек казаков вниз.
Не его расстреливали солдаты сверху.
Стрелял… он сам.
Да, да, да.
Он в те годы был вольноопределяющимся.
Служил в Одесском гарнизоне.
В памятный день вместе с другими был выведен из казарм.
Вместе с другими был подведен к Одесской лестнице.
Вместе с другими залп за залпом спускал курок.
Вместе с другими стрелял во что-то темное, смутное и непонятное, копошащееся далеко у подножия монументальной лестницы.
И вдруг только сейчас,
двадцать лет спустя,
он разглядел, во что именно они, собственно, стреляли.
Только сейчас понял, что стреляли они совсем не для острастки, а стреляли по живым людям, по живому мясу.
Захлебываясь, рыдает в кресле старый еврей.
Понадобилось двадцать лет жизни и один советский фильм, чтобы раскрыть ему глаза на трагический парадокс его собственного участия в одесских событиях.
В тот же день двадцать лет тому назад начался разгул черной сотни[223].
Пылал разгромленный порт.
И в отсветах надвигавшейся кровавой волны погромов наш участник кровавых событий сперва дезертировал из карательных отрядов Одесского гарнизона, а затем, перебравшись в Румынию, эмигрировал в Америку, к родственникам в Чикаго.
«История эта, конечно, колоритна, — говорит хозяин кинотеатра, выпуская клубы дыма, — но, к сожалению, для рекламы не годилась…».
История другого участника событий оказалась более шумливой.
Она попала в газеты.
И даже не только в газеты.
Даже в прокуратуру.
Шум пошел с Украины.
Кажется, с легкой руки одной из харьковских или ростовских газет.
Фильм только что обошел наши экраны, прошел по заграничным и вот‑вот должен был быть показан и… на Украине.
Нелепо, но факт: последним местом Земного шара, где был показан «Потемкин», была Одесса!
В те годы прокат по СССР не был унифицирован, и Украина имела свой собственный прокат, самостоятельный импорт заграничных фильмов и более чем самостоятельную коммерческую прокатную «политику».
В силу каких-то передряг Госкино и ВУФКУ[224] между собою — они временно не прокатывали продукцию друг друга — и в результате налицо оказался «вышеупомянутый» парадокс… Украина увидела «Потемкина» последней!
Но не в этом дело.
Дело в той шумихе, которая поднялась с появлением «Потемкина» на экранах УССР.
Шумиха по поводу… плагиата.
Поднял ее некий товарищ, именовавший себя бывшим участником восстания.
Сущность его претензии так и осталась не вполне отчетливой, так как о восстании он никаких литературных материалов не оставлял.
Но как непосредственный участник реальных событий он считал себя вправе претендовать на часть авторских, причитавшихся нам с Агаджановой.
(Можно, кстати, вспомнить, что именно благодаря «Потемкину» в это время прошел закон об авторских отчислениях не только за театральные пьесы, но и за кинокартины[225].)
Претензия была смутная, крикливая и не очень понятная.
Но всюду и везде настолько импонировало заявление данного товарища о том, что он «стоял под брезентом в сцене расстрела на юте», что дело, в конце концов, докатилось до начала судебного разбирательства.
Снова сокрушительным аргументом стоял факт, что товарищ «стоял под брезентом», и юристы уже были готовы вот‑вот начать дебаты о деле обойденного участника событий на «Потемкине», как вдруг в дым, прах и конфуз развеялась вся шумиха и все крикливые претензии.