И, догадливо улыбаясь, добавлял:
«А на месте сообразите, что именно там снимать».
Сообразили…
И вот один частный эпизод становится эмоциональным воплощением эпопеи девятьсот пятого года в целом.
Часть стала на место целого.
И ей удалось вобрать в себя эмоциональный образ целого.
Как же это оказалось возможным?
В разгар войны в Америке возобновили «Потемкина».
Досняли к нему пролог и эпилог.
Озвучили его.
И, назвав его «Семена свободы»[234], выпустили на экран.
В таком виде «Потемкин» предстал как рассказ старика партизана, участника потемкинских событий, в трагические дни обороны Одессы от фашистских орд.
В связи с этой новой версией фильма журнал «Theatre arts» вспоминал историю фильма.
Среди многого иного в этой статье писалось:
«… Здесь родилась техника pars pro toto[235]…»
Переосмысление роли крупного плана из информационной детали «в частность, способную вызвать в сознании и чувствах зрителя — целое», действительно во многом связано с этим фильмом.
Таково пенсне врача, в нужный момент заменившее своего носителя.
Болтающееся пенсне стало на место врача, барахтающегося среди водорослей после матросской расправы.
В одной из своих статей я приравниваю этот метод использования крупного плана к тому, что в поэтике известно под названием синекдохи[236].
А то и другое ставлю в прямую зависимость от психологического феномена pars pro toto, то есть способности нашего восприятия сквозь представленную часть воспроизводить в сознании и чувствах — целое.
Однако когда художественно возможен этот феномен?
Когда закономерно и исчерпывающе часть, частность, частный эпизод способны заменить собою целое?
Конечно, единственно в тех случаях, когда часть, частность или частный эпизод — типические.
То есть тогда, когда в них, как в капле воды, действительно концентрированно отражается целое.
Образ врача с его острой бородкой, подслеповатыми глазами и близорукой недальновидностью — с руками и ногами укладывается в характерное очертание пенсне образца пятого года, как фокстерьер, посаженное на тонкую металлическую цепочку, закинутую за ухо.
Совершенно так же сам эпизод восстания на «Потемкине» чисто исторически вобрал в свой «сюжет» бесчисленное множество событий, глубоко характерных для «генеральной репетиции» Октября.
Тухлое мясо разрастается до символа нечеловеческих условий, в которых содержались не только армия и флот, но и эксплуатируемые работники «великой армии труда».
Сцена на юте собрала в себе характерные черты жестокости, с которой царский режим подавлял всякую попытку протеста, где, когда и как бы она ни возникала.
И эта же сцена включила в себя и не менее типичное, частое для Пятого года ответное движение тех, кто получал приказ расправляться с восставшими.
Отказ стрелять в толпу, в массу, в народ, в своих братьев — такой же характерный штрих для обстановки пятого года, и этим отмечено славное прошлое многих и многих военных соединений, которые бросала реакция на подавление восставших.
Траур над телом Вакулинчука перекликался с бесчисленными случаями, в которых похороны жертв революции становились пламенной демонстрацией — и поводом к жесточайшим схваткам и расправам.
В сцене над телом Вакулинчука воплотились и чувства и судьбы тех, кто на руках своих несли тело Баумана по Москве[237].
И все же случаи отказа стрелять в толпу были единичными и тонули в океане пролитой человеческой крови.
И сцена на лестнице вобрала в себя и Бакинскую бойню, и 9‑е января, когда так же «доверчивой толпой» народ радуется весеннему воздуху свободы пятого года и когда эти порывы так же беспощадно давит сапогами реакция, как зверски подожгла митинг в Томском театре вместе со стенами самого здания разнузданная черная сотня погромщиков.
Наконец, финал фильма, решенный победоносным проходом броненосца сквозь адмиральскую эскадру и этим мажорным аккордом обрывающий события фильма, совершенно так же несет в себе образ революции пятого года в целом.
Мы знаем дальнейшую судьбу исторического броненосца.
Он был интернирован в Констанце…
Затем возвращен царскому правительству…
Матросы частью спаслись…
Но Матюшенко, попадающий в руки царских палачей, в дальнейшем казнен…
Однако правильно решается именно победою финал судьбы экранного потомка исторического броненосца.
Ибо совершенно так же сама революция пятого года, подавленная в потоках крови, входит в анналы истории революций прежде всего как явление объективное и исторически победоносное.