Письмо — чисто деловое.
Бедный Кокто — ce pauvre Cocteau — в отчаянии.
Он только что узнал о моих неприятностях…
Умоляет заехать к нему.
Он хочет помочь мне.
Он меня ждет.
Я еду к нему.
Живет Кокто в самом сердце Парижа.
[На] улице позади собора Мадлены.
Хотя и в центре города, район этот позади этой каменной громады с греческими фронтонами и колоннадами пользуется дурной славой.
«Магдалина» по библейской аналогии имеет совершенно точный смысл.
Район кишит такими «магдалинами».
Кокто в районе нравится.
Он чувствует себя в нем как рыба в воде.
Почему бы и нет?
Это вовсе в традиции французских эстетов.
Когда-то Лотрек и еще при мне Паскен любили не только посещать, но даже изредка проживать в «домах мадам Телье»[320].
Бедный Паскен! Последний человек в котелке на Монпарнасе.
Единственное средство удержать его дома было — изрезать ножом котелок. Рыжая спутница жизни Паскена прибегала к этому средству неоднократно.
И бедный Паскен сидел безвыходно дома, пока кто-нибудь из друзей не приносил новый котелок.
Кокто встречает меня с неизменной долей аффектации.
Он взволнованно протягивает мне свои громадные руки — знаменитые, в толстых венах, руки Кокто, как бы отвинченные от совсем другого человека, — «руки Орлака»[321] (вы помните фильм с Конрадом Вейдтом?) — и приставленные к тщедушной фигурке Кокто.
Он умоляет… «простить Францию» за грубость, за наносимую мне обиду.
Он хочет мне помочь.
Он — в отчаянии.
Он сейчас не может использовать своих связей в полиции.
«Этот разбойник» — его камердинер, молодой аннамит[322], только что снова попался с опиумом.
Или это был гашиш? Или кокаин? Только не чудодейственная марихуана — курево, которым одурманиваются мексиканские солдаты.
Существует мнение, что поразительное орнаментальное разложение форм природы в архитектуре ацтеков, тольтеков и майя сделано либо в трансе марихуаны, либо в порядке воспоминаний о нем. Нормальное состояние сознания вряд ли способно на такую экстравагантность.
Совершенно так же сделаны зарисовки и записи Кокто в процессе вытрезвления от паров опиума.
Так что молодой аннамит — «этот разбойник!» — вероятнее всего, попался именно на покупке опиума…
Но ничего.
«Во Франции надо все делать через женщин… Вы разрешите мне это сделать?»
Мари Марке — актриса «Комеди Франсэз».
Она — любовница господина Тардье, премьер-министра.
Кокто сейчас ставит в «Комеди Франсэз» свою одноактную пьесу «La voix humaine»[323].
В ту же программу он включил «Карету святых даров» Клары Гасуль.
В «Карете» играет Мари Марке.
«Она зарабатывает на мне большие деньги. Она не откажется переговорить с Тардье в постели…»
Ура!
Последний штрих наложен.
Мое дело дойдет до постели господина премьер-министра!
Образ Франции в разрезе моего дела — дописан.
«А сейчас вы меня простите. Я сейчас кончу зарабатывать нам с вами на завтрак. Через пятнадцать минут мне принесут деньги. Заказ должен быть готов…»
Заказ этот — двухстрочные стишки, рекламирующие… шелковые чулки для какой-то из крупнейших парижских фирм…
Кокто садится в сторонку и как из рога изобилия сыплет двустишиями.
Это не первая моя встреча с Жаном Кокто.
Я уже виделся с ним.
Вскоре после приезда.
Когда-то давно у меня висел пришпиленный к стене круглый его портретик, вырезанный, кажется, из журнала «Je sais tout»[324], с задумчивым лицом, сделанным из гигантского глобуса, на обложке, лицом с пририсованной к нему фигуркой в черном сюртуке, поддерживающей глобус рукой.
Портретик висел в честь скандальной его пьесы «Новобрачные Эйфелевой башни» («Les mariйs de la Tour Eiffel»).
Она вызывала скандал тем, что порывала со всеми условностями как пьесы, так и театра.
Это в ней стояли справа и слева «радиоглашатаи», одетые в кубистические костюмы Пикассо.
И их-то я, кажется, тут же пародировал, правда в неосуществленных эскизах к несостоявшейся постановке в театре Фореггера[325], — в образах «мамы — ресторана-автомата» и «папы — ватерклозета» для новой транскрипции «Шарфа Коломбины», alias[326] — «Покрывала Пьеретты».
… Меня предупреждали.
У Кокто — двоякий способ принимать гостей.
Либо он позирует «мэтром» и снисходителен.
Либо он играет «мнимого больного» и принимает лежа, жалобным голосом жалуясь на здоровье, уронив свои громадные руки на одеяло.
Я был принят во втором варианте.
Удостоился даже высшего знака признания: в середине беседы была сделана вовсе неожиданная выразительная пауза.