И мне было сказано:
«Вы мне внезапно рисуетесь залитым кровью…»
Вторая встреча была менее буколической.
Была закрытая премьера его пьесы в «Комеди Франсэз». Той самой «Voix humaine», которая обеспечила ему дружбу с мадемуазель Марке.
Премьера эта в благопристойной и чинной «Комеди Франсэз» тоже разразилась скандалом.
Правда, скандалом не в ответ на «левый» загиб, а как раз наоборот — за безоговорочный отказ от «жеребятины» и возврат к традиционному театру, да еще в скучнейшем аспекте…
Но объективной причиной скандала как-никак оказался… я.
Еще в письме своем ко мне Кокто писал, что он нисколько на меня не в обиде.
Ниже мы увидим, что он, скорее, даже имел основание быть мне благодарным.
У меня оказалось четыре приглашения на премьеру.
Я обедал у моих друзей — четырех антикваров, имевших на rue des St. Pиres[327] очаровательный магазинчик древностей из позолоченных резных мадонн и целого подвала перуанских фигурных кувшинов, чаще всего в форме собак. Мода на них, а следственно, и рынок сбыта, только-только начинали пошатываться, и на витринах они уже не служили приманкой.
Вместе с нами обедали Арагон, достаточно известный и дорогой нам товарищ, хотя тогда еще целиком в бенгальских огнях и фейерверках бретоновского крыла сюрреалистов, и Поль Элюар, тоже поэт и другой тогдашний столп этой же группировки.
С этой группой сюрреалистов, группирующихся вокруг центрального лидера Андре Бретона, у меня довольно прохладные отношения.
По-моему, Бретон, довольно неудачно позирующий «марксистом» (!), несколько задет тем, что я не счел нужным по прибытии в Париж заехать к нему с визитом и комплиментами.
Общение с «марксиствующими» салонными снобами — занятие вообще малоприятное.
Но здесь случилось еще худшее.
Хромой Прамполини, итальянский художник, с которым я познакомился на «конгрессе независимых фильмов» в Ла-Сарразе (Швейцария), затащил меня как-то на вечер молодых итальянских живописцев и поэтов — футуристов.
Живопись была плохая.
Поэзия — еще хуже.
Но там меня совершенно неожиданно знакомят с… Маринетти.
Радушия в этой встрече с моей стороны, конечно, не могло быть никакого.
Разве что, как писала какая-то газета в своем отчете об открытии этой выставки, было «пикантно видеть в одном и том же помещении одного из провозвестников фашизма рядом с яростным адептом коммунизма».
Что эта встреча опередила встречу с ним, Бретон никак не мог пережить,
хотя и футуризм, и сюрреализм я считаю одинаково равноудаленными как по идеологии, так и по форме от того, что делали и делаем мы.
Разглядывать же живого Маринетти было, конечно, очень занятно.
Я никогда не представлял его себе таким, каким он оказался:
жирным, черноусым, похожим на переодетого в штатское городового или пожарного довольно мощных пропорций, с косым «пивным» брюхом, торчавшим из створок визитки, и грубыми жирными руками.
Таков был в тридцатом году этот «властитель дум» футуризма, урбанизма, тактилизма и воинствующего милитаризма прежде всего.
Столь же «колоритен» он был и в той своей французской поэме, которую он читал с необыкновенно «жирным» смаком.
До сих пор стоит в ушах его жирное «je flaire» («я впитываю запах»), которое он произносил как «фл‑э‑э‑эр».
Что же за аромат впитывает автор поэмы?
Поэма написана от имени… собаки автора.
Есенин только обращался к собаке Качалова с очень лирическими строчками[328].
Не так Маринетти.
Он пишет прямо «от лица» своей собаки.
И жирное «фл‑э‑э‑эр» относится к тому моменту поэмы, близкому к кульминации, когда пес налетает на… человеческий экскремент и трепещет перед тем, что вот‑вот сейчас он впитает «внутреннюю сущность», истинную тайну природы своего хозяина — человека… Гм. Гм. Гм… Parlez pour vous[329], уважаемый мэтр!
Никаких красок я здесь не сгущаю.
Это можно проверить.
«Это» напечатано в сборнике «I nuovi poetti futuristi»[330] (1930), и с помпезным посвящением мне — моему «grand talent futuriste»[331] и с размашистой подписью автора хранится где-то среди сугубо парадоксальных раритетов моей кунсткамеры.
Еще больше злит Бретона тот факт, что я дружу с отколовшейся от него группой более демократической молодежи. Она имеет штаб-квартирой кафе с фигурами двух китайских болванчиков над входом, откуда название «Cafй des deux magots», и лишена заносчивости, позерства и снобизма «старших».
Она очень больно атакует их промахи. И как раз в эти дни из среды этой молодежи выходит прелестный памфлет «Un cadavre» («Труп»), направленный лично против Бретона!..[332]… После обеда Арагон куда-то быстро умчался. А оставшийся четвертый билет я предложил Элюару.