Подальше.
В холодные подвалы старых зданий города.
Призывно визжат трамваи.
Люди с блуждающими глазами торопятся убраться с дач.
Им на смену сквозь ржавчину пыли идут невозмутимые солдаты.
Располагаются в пустующих дачах.
Разматывают колючую проволоку и катушки полевых телефонов.
Эта просека особенно тихая.
И дачи особенно мертвы.
Солнце играет в невысокой траве.
Трава свешивается с клумб на неочищенные дорожки.
Душит в объятиях неухоженные цветы.
Страшный скос веранды.
Трещат полы и ступени.
Стул на стуле.
Стол в углу.
Разбитая чашка. Детские игрушки.
Нелепый и нечистоплотный старик[403].
Невнятная каша повисла на небритом подбородке.
Остатки это от завтрака или… дань вежливости — слова приветствия?
Девушка с синими кругами под глазами[404].
В домашней рухляди не вижу стройного стана яванской марионетки. Белая с золотом. Ей следовало бы быть здесь…
Не решаюсь спросить,
ибо не решусь выпросить.
О, царевна сказочного Вай-Янга.
Я помню твои тонкие золотые ручки, мудро переломанные в математически точно выверенных точках сгибов будущих сочленений.
Тонкие длинные пальцы восточных мастеров (я видел их собратьев на других материках Тихого океана) собирают эти позолоченные фрагменты конечностей в суставы. Деревянные шарниры дремотно двигают золотыми палочками, ожившими руками. Темные руки мастеров переложили свои темные души в сверкающие стрелки членов марионеток, и трепещут эти стрелки солнечными лучами, отделяясь от хрупкого тельца царевны.
Маленькая. Белая. Змеиная головка на тонкой шее.
Две черные стрелы над глазами — брови.
Две черточки кармина, охватившие миниатюрные зубки.
О, царевна! Ты томно протягиваешь ручки. Внезапно перегибаешь их в локтях. И плавно параллельно плоскости тела проплываешь ими мимо собственного торса.
С тем чтобы снова в новом вздрагиванье изменить угол соотношения между ними.
Одновременно, вздрогнув, повернулась твоя головка…
И мы уплыли в море очарований.
Уже нам чудятся позади тебя, о, царевна, причудливые храмы, смеющиеся над логикой архитектуры, как и пышная сказочная растительность, издевающаяся над классификацией ботаники.
Да только ли ботаники!
И разве это дерево не в такой же степени — ягуар, хищно распускающий свои когтистые лапы?
А этот цветок — не птица, порхающая в девственном лесу?
А эта лиана — не змея, способная удушить в своих объятиях, удавить в своих петлях?
Но фоном за тобой сверкают не пагоды и гопурамы.
Когда я тебя вижу впервые, за тобой поблескивает белый простой «кухонный» кафель: белая голландская печь.
Не узорчатый кафель сказочной Голландии XVII – XVIII веков.
Простой кафель простого дома на Новинском бульваре.
Ворча, топит печи толстая Дуняша.
Топишь не натопишься…
И чуть теплится теплом и светом поблескивающий белый кафельный фон для нашей царевны.
И здесь ее преследуют голландцы, как преследовали в морях родные острова, где она зарождалась…
На смену рукам яванских мастеров пришли руки яванцев-невропастов.
На смену их рукам — удивительные руки удивительнейшего из всех когда-либо бывших.
Это он сейчас перед нами, через еле заметные движения пальцев, вливает душу свою в одухотворяющееся золотое с белым тельце сказочной царевны.
И она живет его дыханием.
Вздрагивает и трепещет.
Дремотно воздевает ручки и, кажется, плывет перед завороженными глазами прозелитов великого мастера.
Где-то здесь, в трухе и рухляди.
Среди битой посуды и треснувших урыльников и умывальников.
Среди просиженных соломенных кресел и полинялых букетов искусственных камелий[405].
Валяется она.
Какая-то стыдливая робость мешает мне спросить о ней у девушки с синими кругами под глазами.
Может быть, это та самая робость, которая боится разрушить давнюю мечту неожиданностью прикосновения.
Тогда, когда все кругом мертво и переменилось.
С черного хода.
Под крышей.
Частью под навесом над задним крыльцом.
Частью в пространстве между скатом крыши и перекрытием кладовой.
То самое — ради чего я приехал по зову девушки с кругами под глазами.
Жарко как в пекле на этом получердаке, куда возможно проникнуть лишь частично отодрав обшивку из досок.
С неудержимой резвостью всесокрушения это делает шофер мой Леша Гадов.
Рыжая пыль лениво качается над сизыми мертвыми папками.
Лучи сквозь щели, да мухи одни играют над этими грудами бумаги.