Правда, некоторые пытаются утверждать, что сей спасительный слоган придумали неудачники и аутсайдеры себе в утешение, ведь оно только лишь звучит пафосно и благородно, но на самом деле абсолютно не отображает саму суть состязаний, их главный принцип, который заключается в том, что в спорте важна, конечно же, победа и только победа. И тот, кто пришёл к финишу вторым, хочет быть первым, но и тот, кто пересёк финишную черту тринадцатым, мечтает сделать это не двенадцатым, он тоже хочет быть первым.
Андрей Дексен никогда ни с кем не соревновался. Вообще.
Дрался — бывало. Но не соревновался.
Достижения, равно как и неудачи окружающих (друзей или врагов — без разницы) его волновали весьма недостаточно для того, чтобы подвигнуть к попыткам обойти или превзойти. Чисто информативно, не более. Ни фавориты, ни аутсайдеры — никто не мог навязать ему борьбы. Не получалось. Его первенство радовало парня очень мало и нечувствительно, «поплясать на костях» всегда являлось для него удовольствием сомнительным, да и чужим успехам огорчить не удавалось. Скорее, тоже обрадовать. Что плохого в том, что у человека что-то получается? Да на здоровье! А когда чуть позже, в старшей школе, юноша узнал о безоценочном восприятии окружающей действительности и об относительности и субъективности всего и вся, то понятия «победа» и «поражение» и вовсе до поры до времени исчезли с картинки его мира. Андрей продолжил соревноваться только с собой — он сегодняшний с собой вчерашним, и он завтрашний с собой сегодняшним — всё, конец списка.
Это не было гонкой. Тем более, с преследованием. Отнюдь. Иногда это походило на войну с вражескими территориями и вылазками в разведку, иногда — на альпинизм с карабканьем вверх и любованием с покорённых вершин, оставленной у подножия, ленью. Случалось всякое.
В раннем детстве Андрей ничем от своих сверстников не отличался. Мальчик как мальчик. Играл в машинки и компьютерные игры, гонял в футбол, рвал штаны, матерился, пробовал курить — всё как у всех. Ну, может, был чуть более задумчив и сдержан и чуть менее коммуникабелен и разговорчив в общении. Да и вообще, действию, по возможности, предпочитал созерцание, а разговору — чтение. Он любил читать. К этому полезному и приятному времяпрепровождению его приучила мама, которая в своём красивом и умном сынишке души не чаяла, а тот отвечал ей взаимностью. Когда она не работала с документами у себя в кабинете или с продуктами на кухне — где сын, кстати, любил помогать ей чистить картошку или молоть фарш для запеканки — то всегда сидела, уткнувшись в книгу. Доверяя её выбору, мальчик тоже попробовал и ему понравилось. Это не сразу были Воннегут, Беллоу, Уэлш, Фолкнер и Рушди, но когда пришло время, появились и они.
А ещё Андрей любил свой влажный, промозглый Портленд, в котором родился, тенистые и гористые улицы этого города, напоминающие Сан-Франциско, запах океана, набережную. Ему не исполнилось и девяти, когда семья переехала в Неваду, в Рино. Однако мальчик уже успел привязаться к своей родине и спустя пару месяцев жизни среди жары, песка, красной пустыни и текиллы, стало ясно, что здесь ему будет плохо.
Так оно и случилось.
Смерть матери четырнадцатилетний сын пережил только лишь физически, будучи морально раздавленным полностью. Мама забрала с собой добротный кусок его сущности как ребёнка, и он уже тогда понимал, что эта утрата, увы, невосполнима.
Миссис Елена фон Дорфф — Дексен имела проблемы с обменом веществ ещё и до второй беременности, но всё-таки решилась рожать, надеясь на помощь врачей. К сожалению, диеты ожидаемого облегчения не приносили и нарушения кальциевого обмена всё-таки привели к остеопорозу. Не помогли также и всевозможные и невозможные клиники Вашингтона, куда забрал дочь сенатор Арнольд фон Дорфф. Мама уходила долго и мучительно. Андрей часто говорил себе, что не отпустит её и даже пробовал молиться, но она всё равно поступила по-своему. Она ведь была прокурором.
Даже не смотря на то, что именно беременность и роды спровоцировали смертоносную болезнь, появившуюся на свет в результате этой трагедии Джокасту, Андрей ни в чём не винил и не упрекал. Он-то хотя бы помнил их маму, а вот она — нет. Ей и трёх не исполнилось, когда маму похоронили. Но и особой жалости и родства душ брат к сестре тоже не испытывал. Он не смог стать ей другом, скорее — вторым отцом, поскольку не получалось у парня воспринимать эту пигалицу всерьёз. Юноша никогда не обижал девочку и даже наоборот, но и в свой мир не впускал — он не просил у родителей себе сестрёнку или братишку, ему и одному жилось вполне нелегко и нескучно.