Я натянуто усмехнулся:
— Конечно! Иногда даже с открытыми глазами. Такой лайфхак, экономишь кучу времени.
Она не рассмеялась. Её взгляд был слишком пристальным, слишком понимающим. Я почувствовал раздражение. Почему она не может просто оставить меня в покое?
— Алекс... — тихо сказала она, но этого было достаточно, чтобы что-то внутри меня оборвалось.
Я с силой поставил чашку на стойку, слишком громко. Раздражение мгновенно вспыхнуло в злость.
— Может, мне просто нужно, чтобы ты перестала лезть не в своё дело?!
Лила не моргнула. Она не вздрогнула. Просто посмотрела на меня долгим взглядом, который всегда выбивал почву из-под ног. Я ожидал, что она разозлится, уйдёт, скажет что-то резкое в ответ. Но она просто наклонила голову и ответила спокойно:
— Я не "лезу". Я переживаю.
Я сразу пожалел о сказанном. Хотел извиниться, но слова застряли в горле. Она постояла ещё секунду, а потом медленно кивнула и вышла из подсобки, оставив меня наедине с моим бешено стучащим сердцем.
Я сжал руки в кулаки. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
Весь оставшийся вечер прошёл в каком-то тумане. Клиенты заходили и выходили, кто-то смеялся, кто-то благодарил меня за кофе, но всё это казалось плёнкой, наклеенной поверх реальности. Я просто двигался, выполняя заученные движения, но внутри меня скручивало чувство вины.
Потерявшись в мыслях, я машинально налил кофе не в ту чашку и услышал позади себя голос Антона:
— Эй, брат, ты чего сегодня как зомби?
Я попытался улыбнуться:
— Решил попробовать новый стиль работы. Отстранённый бариста — новая фишка заведения.
Антон усмехнулся, но потом добавил более серьёзно:
— Ты реально в порядке?
Меня передёрнуло. Даже он заметил. Даже Антон, который обычно был занят своими делами, смотрел на меня с намёком на беспокойство.
— Да, конечно, — поспешно ответил я. — Просто день такой.
Он пожал плечами и вернулся к работе, а я снова остался наедине со своими мыслями.
На следующее утро я пришёл раньше обычного. Лила уже была там. Она сидела за дальним столиком, потягивая кофе и читая что-то в телефоне. Я подошёл к ней, нервно перебирая в голове слова, но когда она подняла на меня взгляд, я понял, что ни одно из них не подходит.
Я поставил перед ней чашку капучино. Она посмотрела на неё, потом на меня.
— Ты знаешь, что у меня нет смены до обеда? — спросила она.
Я кивнул.
— Знаю. Просто... это кофе в знак примирения. Со вкусом сожаления и легким ароматом раскаяния.
Она фыркнула, но потом вздохнула и сделала глоток. Несколько секунд молчания, затем она сказала:
— Ты не обязан говорить мне, что с тобой. Но, Алекс, я правда здесь. Я вижу, что ты пытаешься справляться сам. И я не пытаюсь тебя спасать. Я просто... рядом.
Я сглотнул. Её слова пробрались глубже, чем мне хотелось бы. Я сел напротив и вдруг понял, как сильно устал от собственной маски. Как хочется, хотя бы на секунду, не притворяться.
— Спасибо, Лила, — выдавил я наконец.
Она улыбнулась. И вдруг я почувствовал, что в этом хаосе есть хотя бы один человек, который действительно меня видит.
Предел
Я всегда знал, что так будет. Годами я строил из себя скалу — ту, на которую все опираются, пока их шторма швыряют о берег. Но сегодня, глядя на трещины в собственных ладонях, я впервые испугался, что рассыплюсь в песок от первого же порыва ветра.
Телефонный звонок Макса врезался в тишину моей квартиры, как нож в ребро. Его голос — хриплый, словно переломанный пополам, — заставил мое сердце биться в такт старым страхам.
— Брат, можешь приехать? Я... не знаю, что делать, — голос Макса был глухим, надломленным.
Я даже не задумался. Конечно, я поеду. Я всегда так делаю. Когда кто-то зовет, когда кто-то нуждается, я бросаю всё и мчусь. Даже если внутри уже пусто, даже если сил едва хватает, чтобы самому держаться на ногах. Но я еду. Потому что иначе не могу. Потому что их боль всегда громче моей. Потому что, если я не приду, кто тогда?
Я привык быть тем, на кого можно опереться. Тем, кто всегда собран, всегда готов, всегда силён. Но иногда, когда я ловлю себя на этом, мне кажется, что это не я — это лишь маска, которую я ношу так долго, что она приросла к коже. И под ней — только усталость. Тихое, ноющее чувство, которое я стараюсь не замечать. Но оно есть. Оно всегда есть.
И всё равно я еду. Потому что, если не я, то кто?
Его кухня пахла одиночеством. Запах прокисшего кофе смешивался с горечью на языке. Макс говорил, а я ловил каждое слово ржавыми клещами внутри себя. Его "я теряю её" эхом отозвалось в пустоте под ребрами — там, где когда-то хранил собственные обломки. Шутил. Всегда шучу. Смех — лучший цемент для трещин.