Меншиков сморщился, замотал головой:
— Хватит, хватит!
— Подожди! — заслонялся ладонью Василий Лукич. — По-одожди!.. Выкладывать так выкладывать… А Англия, — продолжал, уперев руки в бока. — Эта хоть и имеет в виду то же самое, но действует тоньше, по наружности миролюбивее. Куда там: посредничество, видишь ли, предлагает для установления мира!
— Ну и леший с ними, — отмахнулся Данилыч. — Возьмём, а там отдадим кому следует! — Хлопнул Долгорукого по плечу, щёлкнул пальцами. — Сыпь серебром, потом разберём!
27
У Штеттина толклись — торговались год с лишним.
Не хватало пехотных резервов, артиллерии, боеприпасов. Торговались, кто должен всё это подтянуть, подвести, особенно артиллерию. Получалось — кругом должны русские. Это раздражало Александра Даниловича. Он уже не мог спокойно говорить об этом с датчанами. Торговался с ними упорно, настойчиво отстаивал интересы России, Василий Лукич Долгорукий.
Стоял сентябрь. Перед зарей сильно холодало. Грибы сошли, но ещё крепко пахло грибной сыростью в оврагах, низинках. Ветер широко гулял по сырым, вязким взмётам. Только хмель оставался в полях, — ещё много его подсыхало на аккуратных тычинках.
«Любят немцы хмелёк… Пивовары!» — размышлял Александр Данилович, — наблюдая эту картину. Вспомнился лубок: на тонкой дощечке ярко намалёванное чудовище, похожее на паука, а внизу подпись: «Аз есмь хмель, высокая голова, более всех плодов земных силён и богат, а добра у себя никакого не имею: ноги мои тонки, а утроба прожорлива, руки же обдержат всю землю».
Были уже и первые утренники…
— И когда только кончится эта проклятая канитель! — томился Данилыч!
— Вряд ли скоро, — соображал Василий Лукич, мысленно оценивая обстановку и, глубоко вздыхая, смотрел задумчиво в сторону.
— Ежели так продолжится, — выговаривал Меншиков датским министрам, — то мы принуждены будем оставить здешние действа.
Рассерженные министры проговорились:
— Если станете дорожиться, то мы имеем близкий путь к миру.
Не было лучшего средства, чтобы вызвать крайнее раздражение Меншикова. И Данилыч вспылил:
— Ах, так!.. Мир заключать!.. Надумали!.. Так бы давно и сказали! Стало быть, партикулярный мир, господа?
Министры смутились, начали уверять, что они не это хотели сказать, что их не так Меншиков понял, но «слово не воробей, вылетит — не поймаешь», — полагал Александр Данилович, и «из этого случая, — донёс он Петру, — можно признать, что у них не без особенного промысла насчёт партикулярного мира, тем больше, что на днях был в Гузуме голштинский министр, жил три дня и, говорят, тайно допущен был к королю».
Получив такое письмо, Пётр тотчас понял: Данилыч теряет терпение, горячится. Как добрый боевой конь, он рвётся вперёд, просит «повода». Его надо успокоить, «огладить», иначе… он закусит намертво удила, и тогда никакие шпоры и мундштуки и никакой Василий Лукич не помогут. И Пётр, сочувствуя в душе своему другу-соратнику, спешит успокоить его. Ещё раз в своём ответном письме он подчёркивает, как важно «Штеттин отдать за секвестрацию Прусскому», который «за то б обязался не пускать шведов в Польшу». Что же касается поведения датских министров, то, конечно, «поступки их не ладны, да что делать? — мягко поглаживал Данилыча Пётр. — А раздражать их не надобно».
— Знаю!.. Им нужно одно, — обращался Меншиков к Василию Лукичу, — проволочить время и не допустить нас до бомбардирования крепости. Но, ничего… подвезём свою артиллерию, — управимся и без них.
И Данилыч «управился».
Действуя «по тамошним конъюнктурам», он взял Штеттин без единого выстрела. Город сдался, как только пал его форпост, крепость Штерншанц, прикрывавшая подступы к Штеттину.
В этот раз, как неоднократно и прежде, Меншиков применил военную хитрость. Когда подошла артиллерия, он расположил её всю по одну сторону Штерншанца и приказал тотчас начать артиллерийскую подготовку. Ожидая нападения именно с этой стороны, осаждённые сосредоточили здесь почти все свои силы. Тогда с другой стороны полки Меншикова внезапно начали стремительный штурм и, «не употребя ни единого выстрела, — как донёс Александр Данилович Петру, — с одними только штыками», овладели Штерншанцем.
После этого Штеттин сдался без боя.
— Только и всего! — заключил Меншиков, подписывая донесение Петру о взятии города. — А разговоров было!.. Эх, на мои бы зубы!.. — Оглянулся в сторону Долгорукого. — И расчехвостил бы я эту шайку!..
— Какую? — лукаво улыбаясь, спросил Долгорукий.