— За чем припожаловал, говори, — процедил Кенигсен, дёргая тонкой, длинной шеей с большим кадыком.
— Гетман ваш изменил, — начал Маркович. — отошёл к неприятелю. Вы же верные подданные государя, а князь Меншиков его генерал, как же можно вам перед ним затворяться?
— Не смеем никого впускать без региментарского приказания, — отвечал немец, скаля длинные жёлтые зубы. — А что гетман изменил, отъехал на шведскую сторону. — глаза его обежали всех сидящих справа налево. — что он не с нами, тому мы не верим.
Он мог бы этого и не говорить. Со стороны было видно, что этот осторожный, но всё же попавший-таки в западню осмотрительный хищник из тех, кто привык спокойно и холодно обдумывать каждый свой шаг, взвешивать всякое слово, и его недальновидные, торопливые соумышленники явно лгут. Конечно же, они изменили и теперь ведут счёт времени с того дня и часа, когда гетман Мазепа перекинулся к шведам.
Напрасно Маркович уговаривал их не прикидываться незнайками, напрасно приводил доводы, что все до последнего царёва солдата знают теперь об измене Мазепы. — Кенигсен стоял на своём:
— Не верим — и кончено! Без приказа гетмана ворот не откроем. Так и передай вашему этому, — прикрыл белёсой ресницей выпуклый глаз, — как его… Меншикову. А полезете к нам — сами все ляжем костьми, но и вам, други, мало не будет.
Остальные молчали: видно, между ними уже крепко было всё договорено.
— Стало быть, поджидаете шведов? — заметил с усмешкой Маркович. — Время выгадываете? Ну что ж… Так и доложим, что иные из вас ещё лишее вредны, чем другие.
Чечела как кто шилом кольнул.
— Доложишь! — Вскочил и, сделав к Марковичу шаг, быстро сунулся к сабле.
Но ещё быстрее Кенигсен рыкнул:
— Сиди! — приковал Чечела к месту. И уже спокойно добавил:
— Рубить будем после.
— Стало быть, прощения просим, — поднялся Маркович. Не удостаивая его ответом. Кенигсен обернулся к генеральному эсаулу Гамалее, указал на дверь:
— Проводи.
Это было утром, а к полудню Меншиков приказал наводить мосты, чтобы ночью переправить войска через Сейм.
Ночью прибыли батуринские депутаты. Нового они ничего не сказали, по-прежнему твердили, что Мазепа вряд ли отъехал к шведскому королю, ну, а если изменил и в самом деле отъехал, говорили, тогда они остаются в прежней верности государю и царские войска в город впустят, только просили дать три дня сроку на размышления. Меншиков, конечно, понял, что всё это изговорено с «чрезвычайной политикой», чтобы выиграть время — авось-де шведы успеют за эти три дня прибыть на подмогу.
«Довольно с вас намыслиться до утра, — решил он. — Хватит! Небось и без того все уж размыслили».
А утром, вместо ответа, батуринцы принялись палить из всех пушек.
Тогда была предпринята последняя попытка со стороны Меншикова предотвратить братоубийственное сражение: он ещё раз послал к мятежникам своего представителя с увещательным письмом.
Батуринцы собрали раду. Казаки стояли понурясь. Молчали. Старшины вознамеривались было огласить письмо Меншикова, но коноводы подняли такой крик…
— Некогда нам читать отповеди москалей! Сами не с хвоста хомуты надеваем! К бесу ихнюю грамоту!
Княжеского посланца чуть не растерзали седоусые батьки казаки, стоявшие в передних рядах, уже и посыпались было на него крепкие удары, но… одумались-таки батьки — тумаков посланцу они надавали, но отпустили его, дав ответ на словах:
«Все помрём, а царёвых солдат в замок не пустим». Но в ночь на 2 ноября нежданно-негаданно дело обернулось совсем по-иному.
К Александру Даниловичу явился из Батурина старшина Прилуцкого полка Иван Нос. Немедленно он был принят Меншиковым.
Мялся Нос, крутил чёрный ус, теребил красный шлык на своей мерлушковой шапке.
— Кури! — пододвинул к нему Меншиков табакерку. — Небось прокурились?
— Вконец! — согласился Нос и торопливо принялся набивать свою добрую люльку; набив, вытянул из кармана кресало и трут, высек огня, прикурил.
— Раздышался?
Нос утвердительно мотнул головой.
— Тогда говори, время не ждёт!
— Доклад мой, ваша ясновельможность, будет короткий, — начал Нос глухо, не переставая свирепо затягиваться. Табак был сух, лихо дымился, и Нос плакал от крепкого кнастера — из глаз его, из красных век, текли слёзы. — Знаю я потайную калитку в стене…