Мнения остальных членов суда были столь же решительны и строги.
После всех «оговаривал» Меншикова сам Петр.
— Где дело идет о жизни или чести человека, — говорил он, — правосудие требует взвесить на весах беспристрастия как преступления его, так и заслуги, оказанные отечеству, и буде заслуги его перевесят преступления, милость должна хвалиться на суде. — Кратко перечислив заслуги Александра Даниловича, Петр не упустил сказать и о том, что Меншиков в свое время спас ему жизнь. — Итак, — заключил Петр, — по мнению моему, довольно будет, сделав ему в присутствии за преступления его строгий выговор, наказать его денежным штрафом, соразмерным хищению, а он мне и впредь будет нужен и, может быть, еще сугубо заслужит оное.
Была произведена выпись подрядов, которые Меншиков «производил под разными именами»; на этой бумаге Петр наложил резолюцию:
«За первый подряд ничего не брать, понеже своим именем, а не подставкою учинен и прибыль зело умеренна; с подрядов, кои своим же именем подряжал, но зело с лишком, взять всю прибыль, а кои под чужими именами, с тех взять всю прибыль да штрафу по полтине с рубля».
«К вящему же Меншикова наказанию», соучастника его вице–губернатора Корсакова, «вспомоществовавшего в оных недозволенных подрядах или паче присоветовавшего ему оные», решено было публично высечь кнутом.
- …Так вот, Петр Павлович, нашего брата и учат, — обращался Меншиков к своему всегдашнему советчику Шафирову. — Что же мне теперь делать? Опять в ноги государю валиться?
— В ноги, в ноги! — потряхивал буклями парика вице–канцлер. — «Припадаю к стопам вашего величества»; «Слезно прошу»… и все там такое… Ну, огреет дубинкой раза два. Да тебя же не учить, Александр Данилович, как это…
Не договорил, шариком откатился к стене, мгновенно юркнул за спинку высокого кресла, так как Меншиков сразу бросился к пепельнице — запустить.
— Ах, проходимец!
— Чего?
— Семеро на одном колесе проехали!
— И все доехали, — подхватил вице–канцлер, поблескивая из‑за кресла коричневым глазом. — Не сердитуй, светлейший! Не всякий виноватый удостаивается царской дубинки. Ей–ей, то есть знак великой близости к государю. Я б, разрази меня гром, испытав такое внушение, вспоминал бы о нем как о милости. Даже и тогда, когда считал бы себя наказанным незаслуженно, — тараторил проворный толстяк. — Ей–ей, Александр Данилович, говорю от души!
— Не балагурь, выходи, — спокойно вымолвил Меншиков. — Государь изволит наказывать меня как сына милостивый отец. Я этого не стыжусь.
Только и разговоров в это время в Питере было, что о деле Меншикова. Но велись такие разговоры келейно. Люди из лагеря Меншикова даже в разговорах открыто стоять за него не могли, потому что самим государем был он признан виновным в похищении казенного интереса. А родовитые боялись выдать себя — уж очень обидно и горько было им расставаться с ярко блеснувшей было надеждой избавиться от «всесильного хама», как честили они Александра Даниловича в своем тесном кругу.
— Не знаешь, сколько с Данилыча государь штрафов взять положил? — спрашивал будто невзначай, между прочим, Апраксин у Якова Долгорукого, приглашенного к нему на обед.
— А бес его знает, Федор Матвеевич, — уклончиво отвечал Долгорукий, поглаживая свои длиннейшие седые усы. — С него все как с масла вода! Это ж не мы!.. Вчера он полдня сидел у государя в токарной. О чем говорили — одному Богу известно! Как и всегда между ними… Говорят близкие люди, что подал он государю рапорт. Написал, что из своих денег на драгун издержал без малого двадцать тысяч, прибыли дал государству за эти годы с лишком полмиллиона да жалованья как генерал–губернатор вовсе не получал. Оно, глядишь, и…
— Скостит государь, скостит с него штрафы, — шамкал Апраксин, приглаживая свои длинные жидкие волосы. — Как пить дать, половину скостит! А мы разнесчастные!.. — Вытер салфеткой глаза. — Да пей же ты, Яков Федорович, за–ради Христа! Чтой‑то как курица, прости Господи!
— Хватит, Федор Матвеич! — Долгорукий провел ребром ладони по горлу. — Во по каких мест! И то боюсь, как бы не расплескать по дороге… Да и тебе, — хмуря брови, мельком старчески строго глянул на адмирала, — пожалуй, не будет ли? Ишь слеза прошибает!..
— Слеза, слеза! — хныкал генерал–адмирал. — А как не реветь, когда мы не в почете? Кто ноне в передней‑то у царя? Пирожники, жидовины–сидельцы да денщики!..
— Пойдем, пойдем! — тянул его за рукав Долгорукий, указывая на дверь. — Там, поди, без тебя обедать не начинают. Начерно‑то начерно, а ишь набрались!
— Подожди, — хрипел Апраксин, — дай поговорить‑то с глазу на глаз.
— Знато все, ведомо, — кивал Долгорукий. — Идем, Федор Матвеич, идем. Небось и сам я из тех же квасов, кому говоришь‑то?
Стол у Апраксина накрывался действительно «кто знает на сколько персон». Угощал хозяин по дедовскому обычаю: «Пей — хочешь, не хочешь — и ворота на запор!» Запах кушаний распространялся по всему дому, перемен за обедом было «не счесть». Матросы обносили, а флотские офицеры приглашали гостей выпить за здоровье их адмирала. Кто отказывался — сам хозяин подходил, слезно просил. Ну, как тут не выпить?
И пили…
К концу обеда у Федора Матвеевича слезы ручьем — знак «выпито в меру».
— Федорыч!.. Голубь ты мой сизокрылый! — из щеки в щеку целовал он Долгорукого. — Детей нет у меня! Пойми!.. Один я как перст!..
— Бе–едный! Круглая сирота, — смеялся Яков Федорович, поглаживая хозяина по спине.
7
В 1716 году Петр уехал к пирмонтским водам — лечиться. Перед отъездом наказывал Меншикову:
— Главное сейчас, Данилыч, — это укрепить Котлин–остров — гавань и прочее. Потому что неприятель, потеряв Пруссию, не без попытки на сие место будет. Так и считай…
Александр Данилович, соглашаясь, добавлял:
— И амбары для корабельной поклажи доделать, и прочее… и чтоб в Стрелиной мызе землю перерыть. Так, мин херр?
— Так, — кивал Петр, почти физически ощущая, как каждое его слово ладно и прочно укладывается в голове у Данилыча, самого все‑таки ревностного исполнителя его воли, самого надежного человека. — Так. А где быть каналу, от Хрисанфова двора до Стрелиной, — продолжал Петр, — чтоб нынешним летом оное вымерять, сколько будет слюзов и прочих устройств к тому делу, дабы в удобное потом время остановки не было. Это смотри тоже не упусти, — говорил он, пристально глядя в смеющиеся от полноты бурной жизни лукавые глаза Алексашки, и уверенно думал: «Этот не упустит, не потеряет золотого времени в праздных разговорах и бесплодных сетованиях, да и не растеряется при непредвиденных обстоятельствах».
— От Тосны до Волхова, — наказывал Петр, — прикажи все осмотреть и измерить: сколько слюзов будет потребно и сколько занадобится работных к тому. Теперь… — Потер лоб, минуту подумал. — Каналы около Адмиралтейской крепости не забудь приказать вычистить, да землю чтобы не валили куда попало, а клали бы на валы, по данному мной чертежу. По наружному краю рва чтобы краны поставить, а земляные укрепления вымостить, как я говорил…
Долго шел разговор, предельно понятный обоим, радостно волнующий ощущением того огромного, нового, в которое они, преодолевая препоны, шагали и шагали по целине.
И Меншиков принялся «вершить все дела». С купцами, боярами–бородачами был он строг, с равными себе — скор и находчив на твердое слово, с непокорными — краток и беспощаден. За великую честь считали вельможи принять его, угостить. Но приглашения Александр Данилович принимал разборчиво, весьма редко, у себя же в доме компании не водил.
Почти все залы своего обширного петербургского дворца Меншиков отвел под канцелярии своих управителей, комиссаров, доверенных. С утра до темна возле широченного подъезда меншиковского дворца отстаивались кареты начальных людей, ведавших государственными делами.