Парламент, как и следовало ожидать, не оказал своему королю (он же курфюрст ганноверский) той помощи, какую он желал бы получить в борьбе за свои континентальные интересы. Больше того, принудив Георга ограничиться только «дипломатическими средствами», лорды парламентарии заставили своего короля играть жалкую и постыдную роль в отношении взятой им под свое покровительство Швеции. Выполняя волю парламента, Георг обобрал свою доверчивую союзницу, выхватил из‑под рук датчан Бремен и Верден; обещал Карлу «соответствующее вознаграждение на восточном берегу Балтийского моря» и… конечно, не дал ему ничего.
Только новые трехлетние военные бедствия «выиграла» Швеция от союза с Англией. Английские дипломаты, «делающие шведскую политику», утешали Карла, рекомендовали ему не спешить с заключением мира с царем.
— В России растет возмущение, — старались уверить они шведского короля. — И к тому же между Россией и Турцией вот–вот должна вспыхнуть война.
Шведы роптали, но какое дело было Карлу до народа?.. Он готовился к тому, чтобы себя «прославить в веках».
…Нашелся, однако, человек, довольно искусный, чтобы убедить упрямого Карла в необходимости мира с Россией. Это был барон Герц, немец, долго служивший голштинскому герцогу, а затем перешедший на службу к шведскому королю.
Проницательный, ловкий, вкрадчивый, хитрый делец, неистощимый в средствах к достижению задуманных целей, Герц «заслужил такое доверие короля, что стал по произволу управлять всем в Швеции, — доносил Петру Остерман. — Король, как государь войнолюбивый, сам мало имеет попечения о своих интересах и единственное удовольствие находит в том, чтобы каждый день с кем‑нибудь драться или, когда нет к тому удобного случая, верхом скакать. Герц, зная королевский нрав… создал ему вновь войско, для чего не только почти все ремесленники, но и из крестьян один из двух взят в солдаты. Этим Герц получил кредит у короля; но легко понять, — заключил Остерман, — в каком «кредите» находится Герц у всего разоренного им народа!»
У шведского народа «кредит»? Мог ли ценить «сие обстоятельство» Герц — «человек умный, но притом чрезвычайно гордый и много о себе думающий», как характеризовали его русские дипломаты? «Не знаю, — доносил Остерман, — отыщется ли еще другой человек, в этом отношении ему подобный: Герц ищет одного — прославиться — и для достижения этой цели ни себя, ни трудов, ни имения своего не жалеет».
Герц вступил в переписку с лейб–медиком Петра — Арескиным. Переписка эта, конечно, не оставалась тайной для царя. Кроме того, Герц имел несколько свиданий с русскими резидентами; Петр, без сомнения, знал также и о содержании этих бесед.
Окончить тяжелую, разорительную войну, но не иначе как достигнув цели, для которой она была начата, то есть приобретя берега Финского залива и Балтийского моря, — этого желал Петр. И надежда на мир, казалось, начинала осуществляться. Выяснилось, что между Швецией и Россией не было непреодолимых разногласий. Для их разрешения уже съехались уполномоченные обеих сторон на Аландские острова, но… неожиданное, чрезвычайное происшествие заставило прервать переговоры о мире.
«Король шведский, — доносил ранее Остерман, русский уполномоченный на Аландском конгрессе, — по его отважным поступкам когда‑нибудь или убит будет, или, скача верхом, шею сломит».
Случилось первое.
В декабре 1718 года Карл был убит, поражен в висок пулей под стеной осаждаемой им в это время норвежской крепости Фридрихсгал.
Наследника он не оставил.
«Всегда сыщется голова, которой придется впору шведская корона, — полагал он при жизни. — Довольно с меня держать в повиновении народ, пока я жив, — говорил он, — могу ли я надеяться, что он будет мне послушен и после моей смерти».
Сейм избрал королевой сестру Карла, герцогиню гессен–кассельскую Ульрику–Элеонору.
«Какую позицию в вопросе о мире займет новое шведское правительство?» — ломали головы русские дипломаты. Тем более что вслед за известием о перемене правления депеша из Стокгольма извещала о казни барона Герца, казни почти без суда, якобы для успокоения всеобщей ненависти к нему. Правда, сообщая в свою очередь о казни Герца, шведские дипломаты старательно оговаривались, что королева не хочет, чтобы этот акт был истолкован как вызов или угроза по адресу кого‑либо. Но независимо от желания королевы этот акт именно так и выглядел. Ведь Герц же старался сблизиться и в непродолжительном времени заключить мир с Россией…
Сам Петр не мог думать об этом. Он был повержен в невыразимом горе. Как раз в это время умер его единственный сын — «Петрушенька–шишечка», «свет очей», «радость жизни», наследник престола российского.
Государь заперся в своей спальне, не хотел никого видеть, отказывался от пищи.
«Отсек изменника Алексея, яко гангренный уд, горячо надеялся, что начатое дело будет передано в надежные руки, не будет наследником уничтожено. Уж этот‑то сын был бы воспитан не в тех понятиях, как его выродок брат. Не–ет, не в таких!.. И вот… умер!..»
А вблизи своих — жены, дочерей — еще тяжелее. Жуткое, страшнее самого страшного, оцепенение Катеринушки лишает его остатка жизненных сил. Пусть бы плакала она, причитала, в чем‑нибудь упрекала его!.. А она, убитая горем, словно окаменела…
Нет сыновей!
Нет ли?
И в груди у Петра, вытесняя горчайшую покорность судьбе, начинает подниматься, все ширясь, волна бурного, злого протеста.
Как нет сыновей?! А сколько выращено преданных, славных птенцов! Они что, чужие?.. Откуда только он их не выискивал! Набирал из свинопасов, из корабельных юнг и сидельцев, из торговых и дворовых людей — не разбирал ни веры, ни рода, ни звания. Неустанно, бережно подбирал и любовно растил до конца преданных, честных и сметливых российских сынов! И набрал, и оперил, и вырастил! И глубоко понимают они новое дело и вершат его со всем тщанием и любовью, смело, напористо, в меру своих сил и способностей.
Дожил он и до славных фельдмаршалов, полководцев — своих!
«Кому бразды передать?.. Есть кому! Есть сыны, что будут неослабно заботиться о величии, пользе Отечества до последнего своего издыхания. Есть!..
Но и многое еще нужно через колено ломать! Хватило бы сил. Ведь зверем считают и так! — И Петр хрустел пальцами, дергал головой, и напружившаяся, жилистая шея его змееобразно двигалась в будто жавшем воротнике. — Да, кто поперек дороги стоял, к тому жалости не было. Так!.. Ну да и меня не много жалели!.. Знаю, как ненавидят! Бородачи небось до смерти рады: умер сын — Бог наказал, считают, поди, за «безвинную смерть» старшего–выродка!..»
А в мозгу неотступно сверлило: «Ладно, все это так… Но дальше‑то, дальше‑то что?»
И… странно — отчаяние начинает укреплять его. Он начинает тверже, смелее, решительнее шагать. Злобный укор кому‑то за все, что он вынес, как бы начинает вливать в него новые силы, наполнять все его существо какой‑то особенной, стойкой решимостью — идти до конца!
В дверь спальни стучались.
— Отопри, государь! К тебе пришел сенат! Дело не терпит отсрочки! — взывал Яков Федорович Долгорукий. — Россия не может по причине горести государя видеть дела остановленными, — выговаривал за дверью этот непреклонный старик. — ^ Начни снова заниматься делами или дай России другого царя!..
— Какого царя?! — рявкнул Петр, рванув дверь. — Что случилось?
И сенаторы, отпрянув от порога, глянув в очи Петра, в которых как в зеркале отражалась судорожно–напряженная воля, поняли сразу: «Государь взял себя в руки. Теперь… все как надо пойдет. Только… строже. Поблажек не жди».
Петр понимал, что донельзя напрягает народные силы, однако «раздумье не должно, — как он говорил, — замедлить ход государственных дел». И поэтому, никого не щадя, всего менее себя, он настойчиво и упорно продолжал идти прежним путем к своей цели, видя в ней благо для отечества своего.
Однажды, крейсируя со своей эскадрой между Гельсингфорсом и Аландскими островами, он в темную ночь был застигнут жестоким штормом. Ориентировка была утеряна окончательно. Где берег?.. Отчаяние начало овладевать экипажем ведущего судна. Тогда Петр с несколькими матросами бросился в шлюпку и, не слушая офицеров, на коленях умолявших его не подвергать себя смертельной опасности, сам взялся за руль. В кромешной тьме долго билась утлая шлюпка, борясь с разбушевавшейся грозной стихией. Дошло до того, что выбившиеся из сил матросы уже было опустили руки, но Петр встряхнул гребцов грозным окриком: