Как жаль. Но «Бриолин» и так великолепен. А теперь представьте, насколько более впечатляющим он был бы, если бы в нём снималась собака.
— Ох, круто было, — говорит дядя Реджи, паркуя машину на нашем дворе. — Тебе в самом деле понравилось?
Я знаю, что он говорит с Максом, а не со мной, но всё равно поднимаю морду с сиденья и дважды гавкаю, громко и уверенно. Да! Да!
Впрочем, признаю, в клубе мне было страшновато. Когда я пробую что-нибудь новое (трюк или команду), мне нужно сначала попрактиковаться одному. Я сначала представляю, как у меня всё получается, а потом маленькими шажками продвигаюсь к цели в тихой комнате. Может быть, это просто возраст? Неудача сейчас весьма вероятна — из-за моих больных бёдер и негнущихся ног, — так что я сдерживаюсь. И сдерживаюсь. До тех пор, пока сдерживаться уже не получается.
Макс отстёгивает ремень безопасности и говорит:
— Ага.
Его голос звучит как-то странно, мечтательно, и я задумываюсь, что у него на уме.
Я даже не смогу вам рассказать, что в тот день у нас было на обед. (Наверное, наггетсы — Папа говорит, что их легко приготовить. Их привозят в пакетах, подозрительно спрятанными в замороженные кубики, так что запах таится под несколькими слоями холода. Как можно вообще доверять тому, что не можешь понюхать?) Через несколько часов после еды мы с Максом закрываемся в его комнате. Окно приоткрыто, и занавески трепещут, как крылья голубей, что обычно меня очень волнует. Но сегодня я слишком увлечён ноутбуком Макса, фотографией, которую он мне показывает на экране.
— Нашёл это вчера в сети, — говорит он. — Это бывший космонавт, Леланд Мелвин. Он служил на шаттле «Атлантис» и притащил на фотосессию в НАСА двух своих собак — Джейка и Скаута. Они теперь всегда с ним на его официальном портрете. Видишь, Космо?
Вижу. На фотографии один пёс лижет космонавту ухо, а другой принял позу, хорошо мне знакомую, — полупрыжок-полуприсед на коленях у своего человека.
— И я тут подумал, — продолжает Макс, — он теперь известен именно поэтому. По-настоящему известен. Леланд Мелвин и его собаки — они известны вместе, и никто не хочет, чтобы они расстались. Что, если…
Он садится поудобнее и расправляет плечи. Я подползаю ближе к его подушке.
— Это прозвучит как-то странно, но выслушай меня, хорошо? Эта женщина в танцевальном клубе рассказала о призе, и я выяснил, что это за приз. В августе следующего года на соревнованиях штата по собачьему фристайлу победители получат эпизодическую роль в большом кино о танцах. Его покажут во всех кинотеатрах.
Я моргаю, пытаясь думать как можно быстрее.
Макс уже шепчет:
— Что, если мы выиграем, Космо? Ты и я. Что, если мы запишемся и выиграем? Мама и Папа сейчас всё чаще ссорятся, и я подумал… Я подумал, что, если мы попадём в это кино, нас там увидят люди и узнают о нас — о нас, вместе. И тогда даже вопросов не будет. Не получится, как с тем мальчиком в школе, которого разлучили с собакой. Мама и Папа ни за что нас не разлучат, когда мы прославимся. Может быть… может быть, они даже увидят, как мы тренируемся, и вспомнят, как танцы объединяли нашу семью. Поймут, что нам надо остаться семьёй.
Его слова стихают, и я осознал, что мало понял из слов Макса. Соревнование, кино, Мама и Папа — отдельные нити, а вот как их связать вместе…
— Вот, — говорит Макс, нажимая что-то на ноутбуке. — Посмотри.
Мы садимся ближе друг к другу. Звучит музыка, и по экрану вдруг проносится джек-рассел-терьер. Он подпрыгивает и встаёт на задние лапы, как обычно Эммалина со скакалкой; он делает движение «грейпвайн», прыгает через руки своего человека и отскакивает от её бедра. На заднем плане за ними внимательно наблюдают судьи, а зрители громко аплодируют.
— Мы будем много заниматься в клубе, — говорит Макс. — Научимся всему, будем стараться. Будем танцевать вот так.
И я слушаю. И смотрю.
Пёс и его человек — они связаны. Они танцуют, как единое существо.
И понимание вдруг налетает на меня, словно тёплая вода, когда прыгаешь с пирса. Я очень ясно вижу всё: мы с Максом на съёмках танцевального кино. Мы с Максом, покачиваясь, идём по зелёному полю. По телевизору часто показывают одни и те же фильмы, и я поражаюсь тому, что над ними не властно время. Эти танцоры! Они будут жить, и жить, и жить — пока на них ещё кто-то смотрит.
— Ну, что думаешь? — спрашивает Макс и просовывает руку мне под подбородок.
Я думаю, что мне как-то страшновато. Я никогда не смогу двигаться так же, как джек-рассел-терьер на экране или бордер-колли в клубе: мои кости слишком болят, а мышцы плохо гнутся. Иногда на долгих прогулках с Максом у меня страшно устают ноги — но я это скрываю. Я изо всех сил стараюсь не вздрагивать и не хромать. Потому что я выгуливаю его точно так же, как и он меня, и он заслуживает времени на улице. Получится ли у меня так же с танцами? Смогу ли я выступить с ним?