«Привет», — говорит он.
Я в ответ облизываю ему нос.
Вскоре во двор выходят другие дети, и мы играем в космонавтов. Это замечательная игра — все медленно ходят по траве и притворяются, словно на самом деле это космос. Я тут же присоединяюсь — в глубине души я мечтатель.
Заслышав фейерверки, Бу начинает тяжело дышать, потом дрожит и воет. Я присоединяюсь к нему, но потом Макс меня обнимает.
— Всё хорошо, — говорит он, взъерошивая шерсть на моей груди. — Ничего плохого не происходит. Я здесь.
Небо раскалывается, и всё вокруг освещает яркий свет. Повсюду вокруг грохот: БУМ, БУМ, БУМ.
Макс стоит и совершенно не боится. Мне хочется ему сказать, что он смелый, мудрый и сильный. Так что я подталкиваю его носом в подбородок, пока не становится совершенно очевидно, что я говорю: «Ты замечательный, да-да, да-да».
— Макс? — говорит Эммалина, вставая рядом с нами. — Я не могу найти Маму и Папу.
— Уверен, они где-то внутри.
— Но я не могу их найти.
Макс обнимает её свободной рукой.
— Ладно, поиграй немного с нами.
Эммалина стукает одной кроссовкой по другой.
— Я скучаю по дяде Реджи.
Макс говорит ей:
— Ага. Я тоже. Но мы всё равно будем с ним часто видеться… наверное.
— Например, в танцевальном клубе?
Макс кивнул.
И Эммалина очень тихо говорит:
— А мне можно прийти? Я могу помочь вам выиграть кино.
Я жмусь к земле от громких бабахов в небе, но по-прежнему виляю хвостом. Я не задумывался о том, как Эммалина может помочь нам с тренировками. Но она такая замечательная. Она просто великолепно умеет делать колесо. Бегает она потрясающе быстро — а ещё она очень быстро прощает. Однажды, несколько лет назад, Эммалина подарила мне светлячка, который полз по её руке. «Это на счастье, — сказала она. — Счастливый светлячок». Я его съел. А Эммалина расплакалась. Но позже в тот же день она разрешила мне пробежать через поливалку рядом с собой, и мы надрывали животы от смеха, когда я отряхивался. Эммалина — замечательный человек.
Макс, должно быть, понял, о чём я думаю, потому что сказал:
— Конечно.
Над нами грохочут фейерверки. Мы смотрим на них, сидя бок о бок.
17
— Давно не виделись, — говорит дядя Реджи, обнимая Макса и Эммалину. — Сколько времени прошло, недели полторы?
Я терпеливо жду своей очереди у их ног. Некоторым людям я никогда не показываю живот; я чувствую себя слишком открытым и уязвимым. Но вот с дядей Реджи это кажется совершенно естественным. Я переворачиваюсь на мягком газоне общественного центра, вытягиваю задние лапы, подставляю живот небу, а дядя Реджи наклоняется и чешет меня.
— Он помнит около двадцати трюков, — говорит Макс. — Так что у нас готова примерно, не знаю, половина номера? Правда, он всё равно не может сделать больше двух шагов назад. Я работаю с ним каждый день, но он путается в ногах.
— Это мы исправим, — говорит дядя Реджи. Я замечаю, что его ботинки пахнут другими собаками, а спереди на них налипли клочки шерсти. — Сегодня у нас будет большая тренировка.
— Я тоже помогу, — гордо говорит Эммалина, сложив руки за спиной.
— Рад, что ты с нами, — отвечает дядя Реджи, потом улыбается мне. — Готов, Дурачок?
Дурачок. Макс иногда называет меня Дурачок и Глупый Пёс. Люди и их прозвища — иногда я просто их не понимаю. Родные и друзья дали Максу кучу прозвищ (Максимус, Максимилиан, Максвелл, Милый, Красавчик, Дорогой, Парнишка, Дружок, Чемпион), но для меня он просто Макс. И только Макс. Мне нравится — всё так просто и коротко. Могу даже представить, как я произношу это вслух.
Я говорю всем, что готов.
В общественном центре сегодня странный запах — и я понимаю, что это всё потому, что бордер-колли уже пришла. Я вижу её на той стороне комнаты, на лапах комочки грязи. Это уже само по себе тревожит: на улице было чисто! Так откуда тогда у неё корка грязи на шерсти? Должно быть, она наколдовала грязь из ниоткуда или рано проснулась и пошла гулять в тёмный лес, где всё было ещё мокрым из-за росы. Я прохожу в дверь, а бордер-колли отказывается смотреть мне в глаза — о, какая она высокомерная, какая же наглая. Кланяясь своему человеку, бордер-колли размахивает ушами туда-сюда, словно пытается взлететь.
Нудлс на другой стороне комнаты всё гоняется за коротким хвостом, и я опасаюсь — вместо неё, — что она его не поймает никогда. Иногда хвосты очень хитрые, у них словно пробуждается свой разум, и их всегда буквально чуть-чуть не достать, как быстро ни крутись. Но она упорно продолжает, игнорируя своего человека, который пытается заставить её маршировать. Нудлс до сих пор не освоила ни единого трюка — ни прыжков, ни поворотов, ни поклонов, — но её это, похоже, нисколько не беспокоит. Она часто улыбается, высовывая кончик языка чуть дальше торчащей вперёд верхней челюсти.