Я бегу так быстро, как могу, пока не заканчиваются силы.
28
Лебеди — ужасные птицы. Они не сидят на деревьях и не дают гоняться за собой на пикниках. До меня доходили слухи, что они кусаются, что охотятся на собак всех пород возле прудов. Но одно я точно знаю: лебеди живут парами всю жизнь — и пингвины тоже. На канале «Дискавери» про это рассказывали очень подробно. Я тогда не совсем понимал всей важности того, что узнал: когда одна связь разрывается, с ней разрушается и всё остальное.
Я ещё долго прислушивался, надеясь услышать мотор папиной машины, но он так и не вернулся. Следующие три ночи я ждал. У окна есть особое место, где я просовываю нос сквозь жалюзи. Я жду света его фар в темноте, механического «вру-у-ум», с которым он останавливается во дворе. Я представляю, как торжествующе лаю, а потом бегу к нему по газону и тут же переворачиваюсь на спину. «Погладь мне живот, — скажу я ему, — и всё будет хорошо».
Макс, конечно, всё отрицает, но, по-моему, он тоже мечтает о чём-то похожем. У него такое выразительное лицо; иногда я по нему сразу всё вижу. Он моет посуду, вдруг поднимает голову и внимательно смотрит, словно я, когда выслеживаю пчелу во дворе. А потом моргает, трясёт головой и снова намыливает губку.
Он может говорить со мной о чём угодно, и я послушаю. Вместо этого мы смотрим вместе телевизор, а всё вокруг пронизано печалью. Она видна в покачивающейся траве и слышна в шёпоте деревьев, она в облаках, собирающихся кучами, в хлопьях, которые мы едим, и в воздухе, которым дышим. Я до сих пор репетирую наш номер, до сих пор надеюсь, что Макс передумает, — что мы выйдем на сцену и покажем всем наши безупречные движения. Потому что я жду этого каждое мгновение. Телефонного звонка. Стука в дверь комнаты Макса. Какого-то сигнала, который скажет, что я ухожу, а Макс остаётся, что нас разлучают.
На четвёртую ночь мне снится, как Мама и Папа танцуют. Они в кухне, босиком, как раньше, когда я был маленьким. Мама одета в синее. Папа поднимает руку, примерно как меня научили делать передней лапой, и кружит её. Они улыбаются друг другу. И на этом сон заканчивается. Я хочу увидеть, что было дальше.
По крайней мере дважды в день я слышу, как Мама разговаривает по телефону.
— Не уверена, продаём ли мы дом, — говорит она как-то вечером, прижав рот к пластиковой трубке. — Нет, ещё нет… ну, мы это обсуждали. Юристы? Не знаю. Просто не знаю.
Хуже того: Мама захватила в плен Мистера Хрюка, которого я спрятал под кроватью Макса. «А, вот ты где», — говорит она ему. Я громко лаю, когда его бесцеремонно бросают в стиральную машину. Он кружится. Моя голова кружится вместе с ним. А потом он невыносимо пахнет чистотой. Знаю, Мама думает, что оказывает мне услугу.
Но поздней ночью я облизываю Мистера Хрюка, пока у меня язык не немеет, отчаянно стараясь, чтобы вернулся его прежний насыщенный запах. Что-то в этом хаосе должно остаться прежним. Можете даже сказать, что я стал одержим. Я навостряю уши и прикрываю глаза. Я кладу его на пол гостиной и снова и снова на него прыгаю. Визг в его животе превращается в тихое бормотание. Я рад, что все спят и не видят этого, потому что я отчаянно стараюсь быть сильным. Когда я наконец-то засыпаю, у меня появляется очень странная мысль: словно бордер-колли стоит здесь, надо мной, оскалив зубы.
После отъезда Папы домашних дел становится больше. Дядя Реджи помогает, как может. И я тоже: после ужина я отмываю тарелки языком, а когда подрастает трава, я обкусываю её зубами, но слишком много проглатываю, в конце концов меня тошнит, и я оставляю на ковре в гостиной ярко-зелёную горку. Которую, конечно же, помогаю убрать. Я раз за разом повторяю: «У нас всё хорошо. У нас всё хорошо». Интересно, я делаю то же самое, что и люди? Потому что ни у кого из нас ничего не хорошо.
На следующей неделе наступает самая жара. Макс бросает кубики льда мне в миску и проводит с Эммалиной больше времени, чем обычно. Они играют на качелях на заднем дворе, хотя Макс и говорит, что слишком взрослый для качелей. Они плавают в общественном бассейне и возвращаются с солнечными ожогами. Когда жара становится совсем убийственной, они закрываются в комнате Эммалины. Я вижу её плюшевые игрушки, разбросанные по всему полу. Игрушки Эммалины трогать нельзя, это я усвоил уже давно. Но я всё равно подталкиваю их носом, чтобы они сидели в ряд, как раньше, чтобы хоть как-то восстановить ощущение порядка в доме.