Макс идёт позади на безопасном расстоянии, а я иду широкими шагами, ожидая, что собака-демон вот-вот бросится на меня. Я громко лаю.
Бордер-колли тоже лает в ответ.
А потом делает что-то совершенно неожиданное: кланяется. Это что, уловка? Это точно уловка! Зачем ещё бордер-колли дружелюбно кланяться, если не для того, чтобы меня обмануть? Но она снова кланяется, игриво подпрыгивает и высовывает язык на сторону. А как же светящиеся глаза? Как же злая душа?
Я подхожу к бордер-колли с огромной осторожностью, волоча лапы по траве. Её челюсть расслаблена. Под пушистой шерстью видны глаза — спокойные, словно пруд без гусей.
Человек бордер-колли делает шаг вперёд; она одета в свободную рубашку и стрейчевые штаны, волосы топорщатся над ушами.
— Пора бы вам уже познакомиться, — говорит она, опускаясь на колено передо мной. Её руки пахнут так же, как мамины цветочные спреи. — Я знала, что ты мне понравишься.
Она поворачивается к бордер-колли, и они трутся носами.
И я рискую — мелкими шагами подхожу всё ближе и ближе, пока мы не оказываемся нос к носу. Я облизываю морду Кометы. Она облизывает мою морду. И это стирает всё, что было между нами. Мы вдруг играем, словно щенята, катаемся по траве, дикие, неукрощённые.
— Хорошие собаки, — говорит человек Кометы, смеясь.
— Космо, — добавляет Макс, — похоже, ты нашёл друга.
И я в самом деле нашёл друга. Как бы стар я ни был, я до сих пор учусь. Мир до сих пор открывает мне глаза. Если бы я мог решать, то прожил бы ещё сто лет — или двадцать, или даже десять. Я хочу видеть, как Макс и дальше растёт, оканчивает школу и уезжает жить в свой дом; и, если мне повезёт, мы даже снова встретимся и вспомним старые времена. Бекон и индейка на завтрак. Диванные подушки, которые уже слишком сильно продавлены. Танцы в тупичке под тёплым летним дождиком. Но меня устроит и это. Устроят эти моменты, когда таинственное становится знакомым, когда всё что угодно кажется возможным.
Мама и дядя Реджи приходят перед тем, как режиссёр командует:
— Актёрам занять свои места!
Мы с Максом выходим на середину съёмочной площадки, готовые танцевать с Кометой, и тут нас окликает Мама. Её голос звенит в сентябрьском воздухе:
— Не забывайте! Вы должны быть вместе!
Она говорит о песне.
А ещё она говорит о нас.
И у нас получилось. По-моему, у нас с Максом получилось.
Включаются камеры. Сначала всё тихо и идеально неподвижно — а потом всё меняется: движения, поток. Макс пляшет, прыгает, сияет.
Одно я знаю точно: эти воспоминания останутся у него навсегда. Они останутся у нас навсегда. Прохладное голубое небо, футбольное поле в начале осени, мы вдвоём шагаем в такт музыке по зелёной-зелёной траве. Однажды, когда Макс будет старым и седым, как я, эти воспоминания вернутся к нему. Может быть, он будет лететь на ракете, или покупать готовый завтрак, или тихо играть в куче листьев — и вдруг остановится, вспомнив нашу сцену из кино.
И шёпотом произнесёт моё имя.
33
Наступает вечер. Всё вокруг освещают фонарики. Кажется, что со времён прошлого Хеллоуина прошло уже столько времени, и вот он снова наступил. Я прядаю ушами, слыша, как в наш тупичок пришли просить конфеты. Где-то далеко завывает моя подруга Комета; этот звук меня больше не пугает.
— Посмотри на себя, Космо, — говорит мне Макс, опускаясь на колени и гладя по голове.
В этот раз я не черепаха, а «Т-бёрд», а Макс — космонавт. Он одет в пухлый белый костюм, а в руке несёт шлем. Мы те, кем должны быть.
Стоя рядом с почтовым ящиком, нам машет Эммалина в костюме Сэнди: миниатюрная кожаная куртка и пушистые, как у пуделя, волосы.
— Мы пропустим все вкусные конфеты! — говорит она, переминаясь с ноги на ногу.
— Уверен, — говорит дядя Реджи, — в этом районе ещё гора вкусных конфет.
Он свистом подзывает свою собаку Роузи; та выбегает из-за беличьих кустов, к её спине привязан черепаший панцирь. Она относится к костюму не с таким презрением, как я, — даже шляпу согласилась надеть. Мы немного играем, кланяясь друг другу на прохладном дворе.
— Подожди минутку, — говорит Макс Эммалине. — Мы ждём Папу.
Мама ставит свечку в странную тыкву на крыльце.
— Я не уверена, приедет ли…
Но она замолкает, увидев свет фар на подъездной дорожке. Папа выходит из машины. Он одет, насколько я понимаю, собой.
— Простите, что опоздал, — говорит он всем. — Пробки жуткие.