Тем, кто на этом конвейере работал, тоже не позавидуешь. Тела, фрагменты тел, сгоревшие трупы — иногда сгоревшие при такой высокой температуре, что даже коронки плавились, но от зубов или пломб чаще всего что-то, все-таки, остается. Но зубные снимки не помогут, если это останки ребенка, который еще у зубного ни разу не был. Тогда извлекают ДНК — из костей, корней зубов, да из всего практически. И сопоставляют все с данными людей, которые числятся пропавшими.
Катастрофы — это как детективы. Есть открытые, а есть герметичные. Лично мне нравятся герметичные. Детективы, не катастрофы. Марциано, правда, считала, что они скучнее, потому что все равно убийцей почему-то будет дворецкий, но мне нравится вычислять злодея наперегонки с сыщиком из известного мне списка. Вот и судмедэкспертам герметичные катастрофы тоже нравятся больше. Если, например, упадет самолет, то у медиков будут списки пассажиров и членов экипажа. А тут не только поименных списков не было, но и числа пропавших долго никто не знал. Сотни человек на фестивале, таиландцы и непальцы в полях, бедуины в коровниках. Один, например, три дня в какой-то канаве сидел, пока не вылез. Таиландца кто сразу хватится, если пропал? Останки террористов зачастую в те же мешки сваливали, не всех ж с зелеными повязками были. Но я увлеклась.
Короче, опознать по отпечаткам пальцев сгоревшее тело, ясное дело, нельзя. Даже по зубам не всегда можно. Извлечь ДНК из мягких тканей, когда они сгорели... В общем, тех, от кого мало что осталось, перевозили в "Абу Кабир", и пытались извлечь ДНК уже там - из остатков костей, зубов, чего угодно. Видимо, мы с Ширель и Ям были в эпицентре горения, поскольку нас опознали позже всех.
9 ноября, когда уже даже Ширель и Ям были похоронены, папе позвонили из ЦАХАЛа и попросили их с мамой оставаться дома. Папа говорит, что они сразу все поняли. Мама — что поняла, только увидев военного раввина.
Оповестители — это вообще отдельная песня. Если бы в ЦАХАЛе к живым относились так же трепетно, как к мертвым, цены бы нам не было. Но нет. В общем, они приходят со всеми своими торжественными аксельбантами и лицами, все про тебя знают, произносят строго один и тот же текст, вставляя разные имена, мол погиб геройски, при исполнении, защищая родину или товарищей, проявив отвагу или мужество, оставив след или отпечаток. Эти люди могут прятаться по кустам, мокнуть под дождем и бегать вверх-вниз по лестницам многоэтажек, пока не убедятся, что точно не ошибутся квартирой. Они готовы полчаса стоять под дверью, если слышат за ней веселый смех, просто чтобы подарить людям еще несколько минут прежней жизни. Они способны сохранять непроницаемое сочувствие, когда на них накидываются с кулаками или с проклятиями. Они супермены, вондервумены и бэтмены. Но боль они снять не могут.
Меня похоронили 12 ноября. Папа сказал, что на похороны съехалась целая страна. Целая не целая, но пара-тройка тысяч человек пришли. Было очень торжественно и трогательно, и Ран Данкер спел "Аллилуйю". При жизни такого удостоиться было бы приятнее, но в целом я довольна. Яэль обещала беречь маму, папу и Алона. Она через год пошла в армию, в один день с Юваль Марциано. Бедная Яэлька, она ведь с пеленок мечтала о боевых войсках и бегать с автоматом, но после моей гибели, думаю, у нее хватило ума даже не заикаться об этом родителям. Непонятно, что будет с Алоном, но ему всего 15, пока можно об этом не думать.
Яэль и Алон в порядке, кстати. Они по мне жутко скучают, конечно, любой бы скучал, но они в порядке.
После похорон папа, лишенный возможности искать меня, стал искать ответы. Мне кажется, он никогда не остановится. Он продолжает свое расследование, ходит по телестудиям, ставит мне памятники и добивается для меня и других правосудия. Иногда мне хочется, чтобы виновных так никогда и не наказали, просто чтобы папа не должен был останавливаться, потому что я боюсь, что тогда он упадет. А иногда я думаю, что пока виновных не накажут, они с мамой так и не смогут прийти в себя. Хотя они, наверное, никогда не смогут. Но я не могу об этом думать.
После нас
Каждая из наших семей оплакивает нас по-своему. Кто-то переживает горе дома, захлопнув двери перед журналистами. А кто-то, как мои родители, ищет виновных и строит памятники. Мама говорит, что просто хочет, чтобы меня помнили. Но чем больше она для этого делает, чем больше мое имя у всех на слуху, тем четче она осознает, что больше никогда меня не увидит. Я не очень понимаю, как это работает и почему чем больше памяти обо мне, тем меньше меня. Но мамы, наверное, все по-своему безумны, когда речь идет об их детях.