Ибрагим в перерывах между автоматными очередями и взрывами работает переводчиком — объясняет нухбам, что сдаваться мы не собираемся, а собираемся наоборот вступить в богопротивную связь сначала с самими боевиками, а потом со всеми их предками по женской линии до седьмого колена. Мы аж заслушались. Чуваку, конечно, надо было не в следопыты, а в поэты идти. Теперь уже поздно. А у него пятеро детей было, кажется.
Я плохо соображаю от постоянного шума. Динамик орет, автоматные очереди, крики. Но теперь мы можем связаться со своими, и пишем им сообщения с телефона Майки. Мы ведь все телефоны оставляем у входа в штаб, поэтому телефон был у Десятник, у Шир и еще у кого-то. Связь с девчонками в убежище есть примерно до восьми утра. Сообщения и им, и родителям доходят очень медленно, и мы думаем, что просто в 8 утра совсем пропал сигнал. Хотя в 9:27 мне удается в последний раз связаться с мамой.
"— Мамочка, я в порядке, не волнуйся, я в штабе, сигнала нет.
— Я тебя люблю.
— Мама, я в порядке, не волнуйтесь за меня. Я тоже тебя люблю.
— Хорошо, детка. Береги себя".
И четыре сердечка.
Остальные девчонки тоже пытаются успокоить родителей. Мы все еще ждем подмогу, все еще уговариваем друг дружку, что она придет. В штабе есть обычный телефон, он звонит, не умолкая. Это и командование, и родители. Родители начали звонить не сразу, они знают, что на этот номер можно звонить только в самом крайнем случае. А то, что случай крайний, сначала никто не понимает. Но этот телефон все еще используется для связи с командованием, поэтому мы на звонки почти не отвечаем. В какой-то момент я слышу, что офицеры уже вместо фразы "пришлите подкрепление" говорят "пришлите спасателей".
Все это продолжается часов пять. В комнате очень тесно, а нас 18 человек, мы сидим на полу и все время меняем положение так, чтобы руки-ноги окончательно не затекли. Нам страшно. Мы плачем, конечно. Но все еще пытаемся шутить. Майка Виалобо Поло за неделю до этого получила знак отличия за то, что посреди толпы у забора распознала террориста. Для нас это редкое достижение, но теперь мы над ней ржем, что в конце этого дня она уже не будет никак выделяться. Еще смешно, что не выйти в туалет, потому что коридор простреливается. Почему-то очень смешно, что некоторые девчонки одеты не по уставу: мы как-никак в штабе и вообще война, а у них рубашка расстегнута! Ширель со смехом говорит мне, что завтра же дезертирует. Иногда вдруг все надолго замолкают и погружаются в себя. Шир даже в эти минуты остается верна себе и между переговорами с командованием пытается нас подбадривать. Иногда к нам в комнату заглядывает Харуба, весело подмигивает и говорит, что зашел от нас подзарядиться, а то мы больно веселые. Так и сидим. Я почему-то уверена, что это не конец. Но и отличницы иногда ошибаются.
А потом террористы поджигают здание. Мы еще до этого слышали, как они бегали вокруг со своим аллах акбаром, проверяя, что выходов больше нет. Потом они залезли на крышу, и в комнату пополз дым. Шир пытается заткнуть дверной зазор тряпками, но дым идет и из вентиляции. Шир говорит нам беречь дыхание. Я пытаюсь и все время как будто куда-то уплываю.
Вдох-выдох.
Мне три месяца. Родители активно обсуждают мой распорядок. Мама волнуется, что я перестала спать днем, а папа успокаивает ее, что зато я стала засыпать в семь вечера и спать до самого утра. Если бы я умела говорить, я бы сказала, что я не дура ложиться спать днем, когда вокруг все такое интересное. А ночью все равно темно и тихо. Говорить я пока не умею, поэтому начинаю в знак согласия с папой активно пускать пузыри, но взрослые, как обычно, ничего не понимают.
Вдох-выдох.
Мне девять месяцев. Папа счастлив. Мое первое слово — "аба". Мама ехидно замечает, что все израильские дети "папа" произносят раньше, чем "мама". Я не понимаю, в кого я тогда такая умная, если они оба не
понимают, что ребенку звук "б" легче произнести, чем звук "м". Ладно, еще чуть подрасту — объясню.
Вдох-выдох.
Мне два года. Наконец-то мне рожают сестру. Я изнываю от нетерпения и требую, чтобы мне ее предъявили. Кажется, я в ее возрасте была симпатичнее. Намного. Я была такая беленькая и хорошенькая, что меня прозвали Белоснежкой. Меня все хотели потискать и взять на ручки. Я не хочу брать на ручки ЭТО. Не то, чтобы мне предлагали. Но если предложат, я не стану. Оно орет, глаза узкие, на голове черная шерсть, руки-ноги в складках. У меня были гладенькие. Я так думаю. Ой, она на меня посмотрела. Мама, она мне улыбнулась! Дай подержать! Это мое. Вы мне ее родили! Яэль... Имя круглое, как галька, на языке перекатывается, его так приятно произносить. Я бегаю по дому и ору "Яэль, Яэль, Яэль!" Я буду настоящей старшей сестрой. Для начала я решаю, что если я Белоснежка, то Яэль будет Золушкой. Мама просекает подвох, но явно хочет посмотреть, что будет дальше, и не возражает. И правильно делает, дальше все будет замечательно и мы станем лучшими подругами. Потом, когда родится Алон, я буду любить его с первой секунды. Я всегда буду на его стороне, если его будут ругать. А отчитывать его буду только наедине.