— Ты ведь Кречетова, если не ошибаюсь. Но почему-то кажется, что ты говоришь не о брате.
Это было уже вторжение в душу — несанкционированное, опасное. И всё же не бесцеремонное.
Не любопытство, но подлинный и мягкий интерес.
Инстинктивно сдвинув сумку так, чтобы она была передо мной и между нами, я оставила руку лежать на ремешке.
— Антон мой бывший муж. Мы познакомились, когда я училась на четвёртом курсе. Он старше меня на восемь лет.
— Он был твоим преподавателем?
— Недолго. Один семестр. Как ты догадался?
— Нужно было сделать что-то исключительное, чтобы тебя обаять. И это «исключительное» должно было быть связано с искусством.
Попадание оказалось настолько точным, что я невольно рассмеялась:
— Лучше и не скажешь! Да, он был моим преподавателем. Потом, когда они с Полей поженились, я поняла, что у них получилась семья, которой не было у нас. Всё вдруг оказалось так складно. Дети, бизнес, общие и личные интересы… Просто сложилось, как пазл. И то, о чем ты спрашивал, по поводу города. В Старолесске я такого не видела. Когда Гурам переехал к нам, маму все осуждали. Меня дразнили в школе за отчима-грузина. Все эти мерзкие сплетни о том, что он живёт с нами обеими. Они даже не поженились сразу, потому что, когда пошли подавать заявление, у них спросили: «Куда в таком возрасте?» Мама, расстроилась, он устроил в ЗАГСе скандал. Здесь просто так не принято. Я не презираю этих людей, потому что им правда живётся хреново: сложно найти работу, сложно выжить, почти нереально найти что-то, что они полюбят. Стыдно мечтать о большем, чем место за прилавком и некогда что-то любить, нужно отдавать кредиты и сражаться с бытовым адом.
Я осеклась, глядя Саше в глаза, потому что задохнулась. А ещё — потому что подобная мысль впервые пришла мне в голову.
— Я просто знаю их. Знаю, как это устроено. И когда я смотрю на это, мне становится страшно.
— Потому что ты не хочешь справляться с этим снова?
Он сделал шаг ко мне, и мы оказались почти до неприличия близко. Настолько, что я смогла вдохнуть и закончить:
— От мысли, что тогда я могла струсить и остаться здесь.
Глава 12
Старые связи
Марьяночка Лапина, в полном соответствии с фотографией в социальной сети, оказалась стареющей, тощей и очень злобной тёткой.
Игорь Трофимович же в последний момент изменил свои планы, и, явившись на следующее утро в Выставочный центр, я вынуждена была довольствоваться только одной художницей.
И мне, и Богатырёву её хватило за глаза.
Зачем-то нарядившаяся цыганкой Марьяночка закатывала глаза, жеманничала, звенела дешёвыми алюминиевыми браслетами и заламывала за свои произведения такие цены, что даже я, повидавшая немало столичных и не только живописцев, искренне восхитилась.
Услышавший суммы Геннадий Петрович сначала залился краской, потом побледнел, и в какой-то момент мне даже захотелось сочувственно сжать его локоть или подбодрить, похлопав по плечу.
Ему было неловко за саму ситуацию и стыдно за человека, с которым он меня свёл, и в этом я его прекрасно понимала.
Он не мог извиниться за Марьяночку точно так же, как я не могла сказать ей, что её мазня не стоит и десятой доли желаемого, и, по большому счету, ей самой следовало бы приплачивать смельчакам, готовым повесить это себе на стену.
Элементарная этика, ничего кроме.
Помимо представленных мне в первый визит в центр, в фондах хранились ещё две картины Марьяночки, явно подаренные и фактически навязанные ею музею. Когда я попросила показать и их, директор горячо заверил меня, что главного хранителя по досадному совпадению нет на месте, а без неё сделать это будет весьма затруднительно.
Огорченная тем, что прямо сейчас никто ей платить не собирается, Марьяночка удалилась, покачивая костлявыми бёдрами.
Мы с Богатырёвым проводили её одинаково напряжёнными взглядами, в равной степени опасаясь, что она вернётся.
Навстречу Марьяночке шел невысокий крепкий мужчина. Он любезно поздоровался с ней, но художница едва чиркнула в ответ, демонстрируя и ему тоже, насколько она уязвлена.
Мужчина кивнул ей ещё приветливее, но задерживать не стал.
Зацепившись взглядом за нас, он пошёл ещё быстрее, и по мере его приближения я почувствовала, как на губах расцветает широкая и искренняя улыбка.
— Максим Вячеславович?
Он остановился, глядя на меня недоуменно и вместе с тем заинтересованно.
Не узнавал.
Зато я узнала его сразу, — та же стремительная походка и смешинка в глазах. Только седины в чёрных волосах стало больше.
— Виктория Сергеевна, — Богатырёв посмотрел на меня с известной настороженностью. — Вы знакомы?
Я не стала отвечать, потому что лицо Максима Вячеславовича дрогнуло.
— Виктория?
Он всегда произносил моё имя как-то по-особенному, так, что я и правда чувствовала себя всемогущей победительницей.
Услышав эту интонацию, я, не задумываясь, шагнула вперёд, и Захаров обнял меня так же, как обнимал в седьмом классе, когда я заняла восьмое место на Всероссийской олимпиаде по его предмету. Похлопал по спине и погладил так ласково, словно до сих пор мной гордится.
— Значит, теперь Кречетова, — отступив на шаг, Максим Вячеславович окинул меня ещё одним, на этот раз цепким взглядом. — Красавица. Вот, Геннадий Петрович, познакомьтесь ещё раз, — развернувшись к Богатырёву, он указал на меня рукой. — Моя лучшая ученица. Единственный ребёнок, ради которого я готов был учительствовать.
В конце девяностых доктор исторических наук Максим Захаров пришёл в нашу школу преподавать. Уволился он в тот год, когда я перешла в девятый класс, но именно ему я во многом была обязана своими познаниями в его науке и страстью к искусству.
— Надо же. Не знал, что вы отсюда родом, — Геннадий Петрович мне улыбнулся, но улыбка эта вышла насквозь фальшивой.
Если Захаров и правда был рад меня встретить, то его взгляд переменился, стал холодным, оценивающим, испытующим. Всего на секунду, но этого мне хватило, чтобы собраться.
— Я уехала сразу после школы, но Максим Вячеславович остался моим любимым учителем, — я чмокнула Захарова в щеку так же, как обнял он, как делала в детстве.
Он тихо и тепло рассмеялся, разворачиваясь ко мне.
— Значит, «Минерва». Жена того Кречетова.
— Бывшая жена, — я продемонстрировала ему правую руку без обручального кольца. — У нас теперь высокие платонические отношения.
— Не сомневался в вас обоих! С Антоном мы несколько раз пересекались на конференциях. Очень толковый человек, интеллигентный. Блестящий профессионал. А я вот тружусь заместителем у Геннадия Петровича.
— Не буду вам мешать, — как будто очнувшись, Богатырёв кивнул нам обоим, развернулся и направился в ту сторону, где располагался его кабинет.
Во второй раз за полтора часа он удивлял меня своей тактичностью: сначала солидарностью с моим мнением по поводу Марьяночки, теперь — тем, как вовремя удалился, чтобы не мешать мне задавать Захарову неудобные вопросы.
— Заместителем?
Про него много говорили когда-то. В частности, что карьеру в Москве он променял на Старолесск, потому что его жена не хотела уезжать отсюда.
Максим Вячеславович хмыкнул с пониманием, провожая Богатырёва взглядом.
— Если он кажется тебе тюфяком, то напрасно. Геннадий хорошо знает своё дело. К тому же, умеет добывать для центра инвестиции, а это для нас в последние годы главное. Знаешь про Стаса?
На этот раз чуть слышно фыркнула я:
— Не могу привыкнуть к этой мысли. Кстати, почему он вам не поможет? Вы ведь находитесь в городском ведении? Или дела настолько плохи?
— Всего понемногу, Викуша, всего понемногу, — коснувшись моего плеча, он, вопреки ожиданиям, повёл меня к выходу, а не пригласил в кабинет на чай.
Однако шли мы медленно, и Максим Вячеславович успевал рассказывать:
— Гриша Степанов ходил к нему, когда Стас стал мэром. Кто знает, возможно, что-то бы из этого и вышло…