Максим Вячеславович, как и обещал, прислал мне описание нужного места, но я и без того знала, где степановская могила.
В тени огромного старого клёна с толстым стволом Гришке поставили памятник — узкий мраморный столбик, на котором было высечено его имя и годы жизни, но не было фотографии.
Положив на траву шестнадцать хризантем, я некоторое время молча разглядывала его, пытаясь свыкнуться с мыслью о том, что теперь это — Гришка. Ни лица, ни смеха.
— Он был твоим другом? — оставшийся за оградой на узкой дорожке Саша спросил, дав мне достаточно времени, чтобы подумать об этом, но не проваливаться слишком глубоко.
В этот момент я от души порадовалась тому, что догадалась позвать его с собой.
— Да, в каком-то смысле был. Мы оба любили историю. Максим Вячеславович пришёл в школу, когда очень нуждался в деньгах, но он не умеет делать свою работу плохо. Он любит свою науку, и заразил этой любовью нас. Меня и Гришку.
Я развернулась, бросила на него короткий взгляд, а потом кивком указала на остальные надгробия:
— Видишь, как? Тут были похоронены Гришкины бабушка и дедушка. Потом погибла старшая сестра. Связалась с каким-то уродом, который прикончил её из ревности. Он, конечно, сел, но никому не стало легче. Гришка тогда её нашёл. Первым не выдержал отец. Потом мать. В одиннадцатом классе он уже остался один. Максим Вячеславович тогда дёргал за все возможные ниточки. Гришке оставалось восемь месяцев до совершеннолетия. Захаров добился, чтобы он переехал на это время к нему, а не в детдом.
Дыхание перехватило от воспоминаний, потому что теперь, с точки зрения взрослой женщины, а не девчонки, я видела случившееся совсем иначе.
— При всём этом он был хорошим. Весёлым. Сильным. Когда я расстраивалась или злилась… когда меня травили за отчима, показывал мне куропатку, чтобы я засмеялась. Оказывается, он так и не бросил историю. Краеведческий музей, Выставочный центр…
В горле начал сворачиваться предательский ком, и я задрала голову, чтобы смотреть на дерево, а не на каменный столбик.
— Несправедливо.
— Да. У него должна была быть хорошая жизнь.
Саша сказал это тихо, просто, без фальшивого, вымученного сочувствия.
Как будто что-то знал.
Как будто искренне сожалел Гришке.
— Как он погиб?
Вопрос звучал именно так: не «От чего он умер?», а «Как он погиб?».
Я слишком резко выдохнула, опуская голову:
— Разбился…
У Гришки и правда должна была быть хорошая жизнь, насыщенная, интересная. У него все для этого было: молодость, ум, талант, упорство.
Голос прервался, но уже не от нахлынувших эмоций, а потому что справа мне померещилось движение.
Участок Степановых располагался в старой части кладбища, людей здесь было мало, а утром в будний день так вообще никого.
Никаких кустов и веток, которые могли бы качнуться на ветру, тоже не наблюдалось.
Однако я совершенно точно видела…
Посмотрев направо, я так и не смогла уловить ничего конкретного, зато возникло отчётливое ощущение ввинтившегося в затылок взгляда.
Стараясь отделаться от него, я хотела ещё раз взглянуть на Гришкин обелиск и сказать Саше, что мы можем уходить, но даже не завопила, а просто онемела, зацепившись взглядом за фотографию старушки на соседней могиле.
Там, за двумя оградами, стоял не памятник, а покосившийся, едва видный за высокой травой металлический крест, на котором сохранилась выцветшая фотография. Обычная пожилая женщина в тёмном платке.
Я видела, как она повернула голову, уставилась прямо на меня.
Слева, немного впереди, тоже зашелестело, и, едва не подскочив на месте, я встретилась глазами с худым мужчиной с усами, умершим, если верить табличке, в 1973 году.
Принятый мной за ветер гул начал нарастать, становиться плотнее. Мне даже померещились в нём отдельные голоса.
Отдай…
— Вика? — Саша дотянулся через ограду, взял меня за плечо и слегка встряхнул, вынуждая смотреть себе в лицо, а не по сторонам. — Что такое?
Я не знала, что ему ответить. Не понимала, как сказать, чтобы не выставить себя сумасшедшей.
В другом ряду за его спиной между могилами прошла тёмная тень, — женщина в длинном платье с кружевными манжетами.
Нужно было…
Я зажмурилась, тут же открыла глаза, надеясь, что видение исчезнет.
Отда-а-ай…
Оставь нам!..
Саша перегнулся через ограду сильнее, приближаясь ко мне, продолжая удерживать взгляд.
— Смотрят?
Он спросил тихо, серьёзно, спокойно.
Без смеха или подчёркнутой озабоченности, с которой нередко говорят с безумцами.
Он знал.
Я закивала, из последних сил сдерживалась от того, чтобы трусливо в него вцепиться.
Он же кивнул в ответ, и его ладонь соскользнула с плеча ниже. Ощупью найдя мои пальцы, Саша крепко взял меня за руку.
— Не бойся… И не оглядывайся.
Он потянул меня к калитке, но предупреждение было лишним, — я бы и так ни за что не обернулась, потому что не хотела видеть, как кто-то из Степановых…
— Давай потише, друг. Я тебя понял, — бросил Саша куда-то в сторону Гришкиного памятника.
Он закрыл калитку, набросил символическую цепочку-замок. Проделал всё это одной рукой, потому что другой продолжал держать меня.
Чувствуя, как меня начинает трясти, я постаралась уставиться в землю, сфокусировать взгляд.
Быть может, сосредоточившись как следует, удастся избавиться…
Саша обошёл меня, встал напротив, словно отрезая собой от кладбища.
— Вика?
Он позвал негромко, но настойчиво, и я подняла глаза.
Где-то вдалеке, на периферии, за его спиной движение продолжалось.
— Смотри на меня, — сжав мою руку крепче, Саша поднёс её к губам, как прошлой ночью, коснулся коротким сухим поцелуем. — Они всегда пугают. Понимаешь?
Я кивнула, хотя не понимала ничего.
И одновременно понимала так много, что не могла охватить умом.
— Держись за меня. Я тебя проведу, — Саша улыбнулся, а моё бешено колотящееся сердце пропустило удар.
Он не просто понимал, что со мной происходит, и был осведомлён о творящемся вокруг.
Он знал, что делал. Что говорил. Какой эффект это должно было произвести.
Знал про мой сон.
О том, что пребывание в Старолесске с самого начала проходило для меня на тонкой грани между сном и явью.
Ничего больше не добавляя и не объясняя, Саша потянул меня из узкого прохода на аллею, и я, не задумываясь, последовала за ним.
Кладбище по обе стороны от нас пришло в движение. Кто-то следовал за нами, кто-то просто смотрел, но лица на портретах…
Перешагивая через небольшую, но глубокую ямку в старом асфальте, я приказала себе прекратить панику.
Как это было?..
«Они живут здесь, как будто умирают. Некоторые уже умерли, потому что живут здесь».
То же самое, что пройти по любой другой оживлённой улице.
Саша оглянулся на меня и вдруг подмигнул.
Его глаза не светились, как это было во сне, но выражение лица осталось невозмутимым. Едва ли не довольным.
Впереди показались кладбищенские ворота, и он сбавил шаг, осмотрелся по сторонам, как если бы искал кого-то или что-то.
— Они? — коротким кивком он указал мне вправо.
Боясь и вместе с тем желая увидеть то, на что он показывал, я повернула голову и упёрлась взглядом в те самые французские гробницы из белого камня.
Пыльные, бесхозные.
Над ними не было ни креста, ни даже палки с табличкой, на которой значились бы имена покойных.
Знали ли их хоть кто-нибудь вообще, эти имена?
— Да…
Саша кивнул ещё раз, а потом потянул меня к гробницам.
Я пошла, потому что не чувствовала страха, следуя за ним, да и за оградой, за которой они лежали, никого и ничего не было.