— Я объясню. Всё равно ты от этой правды уже никуда не денешься.
Глава 22
Его секрет
Из кухни Глеба Михайловича можно было попасть в ведущий к выходу коридор и в просторную проходную комнату, где стояли два кресла, журнальный столик и книжные шкафы. За этой комнатой угадывалась гостиная, и её окна как раз таки должны были выходить на улицу.
Несмотря на всю абсурдность ситуации, я не сомневалась, что, подойдя к одному из них, увижу на улице то же, что видела, стоя на перекрёстке, — полупрозрачных мертвецов, неподвижно стоящих поодаль в ожидании меня. Нас.
Подтверждать эту догадку практикой мне не хотелось.
Туманов отпил ещё немного отвара, задумчиво посмотрел в стену и только потом перевёл взгляд на меня:
— В наших краях меня и таких, как я, называют Наблюдателями. Мы рано начинаем видеть и становимся свидетелями истории этого города. Даже самой грязной и таинственной её части. Мы много знаем о том, что было, и что происходит теперь, но самая большая несправедливость в том, что Наблюдатель должен оставаться нейтральным. Если я помогу вам, мы все перестанем видеть, а потом начнём болеть и умирать, потому что в нас больше не будет надобности. Условие будет нарушено.
— Значит, ты всё-таки не один, — Саша кивнул скорее себе, чем ему.
Туманов хмыкнул выразительно:
— Разумеется, нет. Хотя остальные ребятки и помоложе. Один известный в городе психиатр. Другой в бизнесе. Четвёртая вообще монашка.
На меня накатило странное, двоякое ощущение, я будто одновременно терялась и хорошо понимала, о чем они говорят.
Саша развернулся, и мне показалось, что он сдержал порыв снова взять меня за руку, прежде чем заговорить:
— Наблюдатель не может быть одним из первых лиц в городе, но это всегда… не последний человек. Кто-то, чье имя на слуху, а репутация безупречна, но не имеющий большой власти.
— Нам просто запрещено портить эту репутацию, — Туманов откинулся в кресле и положил руки на подлокотники.
В его глазах мелькнули искорки веселья, но они быстро растаяли, когда он продолжил:
— Наша задача — смотреть и фиксировать. По возможности помогать тем, кто не видит и рискует стать просто жертвой обстоятельств. И передать свои дневники следующим. Тем, кто придёт после нас.
— Гришка был следующим, — я сказала это прежде, чем успела осознать.
Туманов задумчиво кивнул:
— Да. Был. И Григорий меня беспокоил. Он был из тех, кто нарушает правила.
В его тоне не было пренебрежения, но мне всё равно стало неприятно.
— Он был из тех, кто делает то, что должно.
— Знала его?
— Учились в одном классе.
— Вот оно как, — Михалыч перевёл взгляд на Сашу, хотя и обращался по-прежнему ко мне. — И кто ещё? Кого ты встретила, вернувшись?
Вопрос показался странным, почти неуместным, но я всё равно ответила, пожав плечами:
— Юлька Азаренкова главный хранитель в выставочном центре. Максим Вячеславович работает там же.
— Захаров что ли? — он хмыкнул как будто даже с приятным удивлением.
— Стасик, — Саша подсказал без выражения, однако за этим читалась такая ирония, что я невольно уставилась на него.
Он этот мой взгляд проигнорировал.
— Что за Стасик? — в очередной раз едва не впавший в задумчивость Туманов заметно оживился.
— Павлов. Мэр, как выяснилось, — я, наконец, распробовала отвар, сделала большой глоток. — Очень вкусно.
— Помогает успокоить нервы и восстановить равновесие, — он едва заметно улыбнулся, явно довольный тем, что я оценила. — Мэр, значит… Интересно, интересно.
— Он что, тоже?
Я могла представить себе Степанова, несущего колоссальную ответственность за целый город. Связанного тайными обязательствами и знаниями, формирующими образ жизни и мышления.
Стасика представить даже при всём желании не получалось.
— Да нет, конечно! — Туманов отмахнулся от моего предположения, как от самого смехотворного из возможных.
Он то ли размышлял, как много можно сказать мне, то ли подбирал слова, и, отпив из кружки ещё, я решила, что пора брать дело в свои руки.
— Вы сказали: «Поэтому Старолесск такой». Что это значит?
Саша не развернулся, но посмотрел на меня внимательно.
Ему всё это не нравилось. Не нравилось, что я начинала задавать вопросы.
Туманов же побарабанил пальцами по подлокотнику:
— Не веришь тому, что видишь? Думаешь, он тебя опоил?
— Я привыкла верить собственным глазам, — уверенности в моём голосе оказалось больше, чем ожидала я сама.
Глеб Михайлович хмыкнул с непонятным удовлетворением, бросил взгляд на Сашу, а потом снова посмотрел на меня:
— Застывший. Здесь ничего не меняется, не правда ли? Казалось бы, строятся и сносятся дома, открываются новые заведения…
— Но ничего не меняется, — я согласилась тихо, поражённая пониманием того, что и так знала.
Старолесск и правда был одним и тем же. Тогда. Сейчас. Завтра.
Он не разрушался, распадаясь на части, как десятки деревень и райцентров, но и не двигался вперёд, не становился наряднее, современнее, чище.
Всегда в одной поре.
— Почему?
— Ты задаешь правильные вопросы, — Туманов встал, чтобы налить нам всем ещё. — В мире полно заговоренных и проклятых мест, дорогая Победа. Городишек и деревушек, отданных на потеху нечистой силе. Однако пикантность нашей ситуации в том, что человек, проклявший это место, мстил праведно.
Поставив чайник на стол, он вернулся в своё кресло, а я с некоторым удивлением отметила, что Саша потянулся к печенью.
Он всё это уже знал, услышанное ни капли его не удивляло.
— Какое отношение мы все имеем к тому, что случилось пятьсот лет назад?
— Ну… Не скажи, — Михалыч качнул головой. — Когда я попытался поставить себя на его место… А я много раз пытался! Вот ты, — он вдруг развернулся к Саше. — Если бы ты был грозным воином. Человеком, привыкшим воевать и побеждать. Если бы ты встретил женщину, которая тебе по-настоящему подходит, ту, ради кого захотел бы изменить свою жизнь. А потом кто-то убил ее. Не за что-то. Просто чтобы она не могла быть с тобой. Один убил, да ещё и сделал это так подло, а остальные видели, но молчали. Позволили. Перед чем бы ты остановился, узнав об этом?
— Ни перед чем, — тот пожал плечами и доел оставшуюся половину печенья.
Всего на секунду, но мне показалось, что комната качнулась, потому что это было правдой. С таким отстранённым спокойствием не моделируют ситуацию и не предполагают, а лишь констатируют факты.
Убил или обрёк на мучения, — какая, в сущности, разница для людей, сотворивших такое.
Стараясь отогнать подальше непонятное чувство, разлившееся в груди, я устала и принялась мерить кухню шагами.
— Я тоже думала об этом. Ещё тогда, в детстве. Если принять легенду за правду, они ведь могли извлечь выгоду из этого брака. Кто стал бы грабить и жечь родной город любимой жены командира? Даже если бы это спасло их лишь от нескольких племён, этого уже было бы много.
— А это уже злоба, — откинувшись на спинку, Туманов наблюдал за мной со сдержанным интересом. — Он был врагом, а женщина всего лишь средством. На его родине к женщинам относились иначе. Их уважали, слово жены имело вес, не говоря уже о слове матери. То, что случилось здесь… Он этого не понял. Другая культура, другие нравы. И он мстил за неё так, как полагалось бы мстить за жену, дочь, сестру или мать. Поэтому его проклятие действует, а дух, которого он взял, несёт свою службу. Злобный дух, вредный. Такой станет делать своё дело только в одном случае — если согласен с тем, кто дал ему… задание.
— Тогда зачем всё это? — остановившись, я посмотрела на него в ответ. — Если проклятие справедливо и никто не пытается его снять. Если о нём вообще никто не помнит. Почему — это всё?
Саша поднял голову и, казалось, хотел что-то сказать, но Туманов подался вперёд.