Дав ему время взять себя в руки и одновременно не желая провоцировать, я убрала кинжал обратно в сумку, и только потом взглянула на Богатырёва:
— Почему?
Если он знал, что в этом экспонате был заложен определённый смысл, мне хотелось понять откуда.
Геннадий медлил с ответом, будто терялся, не зная что сказать, и вместо него, наконец, отозвался Саша:
— Потому что кинжал вынес из фондов Григорий Степанов?
Глава 27
Приоритеты
Выйдя из Выставочного центра и попрощавшись с Богатырёвым, мы не стали вызывать такси сразу, предпочтя немного пройтись вниз по бульвару.
Равнодушно глядя на неспешно прогуливающихся мещан, суровых мужчин в кожаных пальто и вполне живых шумных подростков, я думала о том, какая грустная, в сущности, получилась ирония: заселяя в «Лагуну», Светлана встретила меня фоновой злобой, такой привычной для среднестатистической замученной жизнью провинциальной бабы. Теперь, когда она, умерев, стала настоящей хозяйкой этой гостиницы, я не решалась заводить по-настоящему важные разговоры без её защиты.
С её появлением, а точнее сказать, возвращением, в стенах отеля гарантированно можно стало обсуждать самые тонкие, самые неоднозначные вещи, которые не должны были достигнуть чужого слуха.
Вот только до отеля ещё нужно было добраться, а перед тем — начать снова дышать полной грудью, окончательно приняв все новости о Гришке.
Как ни парадоксально, я не ощущала себя вымотанной этим бесконечным днём. Напротив, сил как будто прибавилось.
Как если бы я была занята в полной мере своим делом, от которого не чувствуешь усталости.
— Значит, страховой, но все-таки следователь, — Саша заговорил первым, когда мы уже спустились к реке и, не сговариваясь, остановились, чтобы полюбоваться на воду, с шумом несущуюся по искусственно созданным «порогам».
Он затронул вполне нейтральную тему. Ту единственную, обсуждение которой, даже если его подслушают, не могло бы никому принести вреда.
— Да, — пожав плечами, я прошла немного влево, чтобы положить локти на новенький металлический забор, ограждающий низкий, но крутой склон, ведущий к реке.
— А «Минерва» просто прикрытие? — он встал рядом, с той стороны, откуда дул ветер.
Я повернула голову, чтобы посмотреть на него сейчас, в свете фонарей и когда далеко у него за спиной виднелись утопающие в разросшейся зелени входы в монастырские пещеры.
— «Минерва» была и в какой-то мере остаётся. У Кречетова есть клиенты, которые хотят работать только со мной, так сказать, по старой памяти. Так что я иногда сотрудничаю с галереей в качестве приглашённого эксперта.
— Но работать всё же предпочитаешь в страховой?
Он улыбался. Сдержанно, немного устало и с непонятным мне удовлетворением. Как если бы нашёл причины, чтобы гордиться мной.
Я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как сковавшее всё тело ледяное напряжение постепенно начинает отступать.
— Полька всегда считала Шерлока Холмса самым привлекательным мужчиной из всех возможных. Пока я грезила возможностью держать в руках предметы искусства, она нашла способ совместить две свои мечты — устроилась в страховую, специализирующуюся на них. Постепенно доросла до начальника следственного отдела. Антон к этому руку не прикладывал, это была её идея. Почти философия. За чистое искусство, понимаешь?
Я не была уверена, что объясняю правильно, но Саша кивнул. И правда понимал. В очередной раз.
— Она даже из декрета выскочила раньше, — Саша вопросительно вскинул бровь, и я пояснила. — Когда они с Кречетовым родили младшего. Я даже изгалялась насчёт семейной модели «Крестьянские дети»: пока мы с близнецами нянчимся с Тимохой, мама строит карьеру. Но это больше, чем просто карьера. И в какой-то момент она заразила этим меня.
— Дай угадаю, — Саша тоже сложил руки на заборе и наклонился ближе, чтобы лучше видеть меня. — В тебе взыграло обострённое чувство справедливости, и ты полюбила выводить нечестных дельцов на чистую воду.
Он произнёс это с такой непередаваемой интонацией, что я невольно засмеялась, качая головой:
— Скорее, мне понравилось совать свой нос куда не просят, время от времени мотаться по стране, и да, иногда выводить нечестных дельцов на чистую воду. Кстати, в этот раз Поля просила по возможности обойтись без ОМОНа. Жаль будет её разочаровать.
— А что, был даже ОМОН?
В его тоне слышалось веселье, но не было насмешки, и я невольно улыбнулась теплее:
— Всякое бывало. Даже стреляли один раз.
Мимо нас пролетела какая-то шальная утка, одна из тех, что в огромном количестве жили на реке, и Саша проводил её задумчивым взглядом.
— Выходит, со Светланой у тебя просто сработал инстинкт? Привычка следователя?
Я пожала плечами, наблюдая за тем, как мутная тёмная вода качает оранжевые отражения стоящих на противоположном берегу фонарей.
— Да, наверное. Если честно, сама не знаю. Мне просто показалось, что это меня касается, и я постаралась придумать для самой себя причину, по которой должна ввязаться в это.
— Жалеешь?
Этот короткий вопрос был задан совсем другим тоном. Спокойным. Серьёзным. Тоном человека, который мог бы помочь мне до определённой степени отыграть назад. Пусть не перестать видеть прямо сейчас, сегодня. Не забыть обо всём, что мне пришлось узнать. Но сгладить, заставить воспоминания померкнуть, как меркнет с наступлением утра самый яркий сон.
— Нет, — я ответила, только взвесив всё для себя как следует. — На первый взгляд всё это кажется форменным безумием, но…
Я замолчала, заметив густой чёрный дым над рекой.
Первым желанием было дернуться, достать телефон, позвонить в службу спасения, но Саша перехватил мою руку, крепче прижал её к забору, не дав мне сорваться с места.
Через минуту я поняла, почему. По реке мимо нас проплывала прозрачная баржа. Она постепенно возникала из ночной темноты, тяжёлая, грязная, чадящая, груженная лесом. Следовала своим несуществующим курсом по давно обмелевшей реке.
Мы молча смотрели на неё, пока она не растворилась в ночи так же постепенно, как появилась, и лишь тогда я поняла, что задерживала дыхание.
Ладонь Саши всё ещё лежала на моей, и мне пришлось облизнуть губы, восстанавливая равновесие.
— … Мне бы чего-то не хватило. Если бы не всё это.
Я слишком резко повернулась, торопясь заглянуть ему в лицо, удостовериться, что хотя бы он жив и материален, и не успела опомниться, как Саша коснулся моих губ своими. Не слишком настойчиво, но уверенно. Без неуместной здесь и сейчас требовательности, но тепло и ласково. Так, что невозможно оказалось не ответить.
Изнутри поднялась волна щекочущего жара, лицо обожгло, а он обнял, привлекая к себе, почти прижимая, но не переходя грань приличий.
Когда тебе слегка за тридцать, голова уже не должна кружиться от поцелуев. И всё же моя поплыла, потому что Саша целовал мягко, нежно, но с решительностью человека, точно знающего, что его прикосновениям рады.
Я потянулась навстречу и едва не застонала, когда его ладони скользнули по спине, — неспешно, тепло.
Он будто пробовал на вкус, убеждался на практике в том, что это так же хорошо, как ожидалось, а я перебирала его волосы, не думая, не анализируя, не желая отрываться от него даже для того, чтобы вдохнуть полной грудью.
Нежности в этих поцелуях было ровно столько же, сколько и страсти. Не безудержной, иссушающей и дикой, а чувственной, почти трепетной, чуткой. До поры до времени тщательно сдерживаемой, но готовой прорваться, как только для неё наступит удобный момент.
Так не целуют одноразовых командировочных любовниц, но так касаются женщин, на которых имеют далеко идущие планы.
При мимолетной мысли о том, как далеко могли заходить лично его намерения и фантазии, у меня постыдно разгорелись щеки.
Когда дышать стало окончательно нечем, Саша все-таки отстранился, но из объятий не выпустил. Продолжая прижимать меня к себе и будто забыв ладонь на моей пояснице, он снова посмотрел на реку, пока я скользила взглядом по его профилю.