— Да. Жена и дочь.
— Где они сейчас? — не выпуская фотографию из рук, Димка поднял лицо, и я растерялась.
Семья была для Захарова всем. Он души не чаял в своей Людмиле, в цветочном магазинчике рядом со школой его знали как постоянного клиента. Катя, хоть и училась в гимназии, приходила к нему просто так, если заканчивала раньше.
— Наверное, на даче. Катя уже взрослая, могла уехать из города. Кажется, она мечтала поступить в Питер.
Пожав плечами, он поставил снимок, подумал и сел на край дивана:
— А я не хочу уезжать. Думаешь, это нормально?
Вопрос получился странным, почти философским, и отшутиться не вышло бы при всем желании.
— А почему нет?
Я присела рядом, и Димка тут же развернулся ко мне:
— Все хотят уехать из Старолесска, кого ни спроси. Ты вот уехала.
В его тоне не было упрека, скорее, желание понять. Он знал в теории, но не мог прочувствовать, как можно всерьез хотеть оставить этот город.
На это можно было отвечать только правду, и теперь плечами пожала уже я:
— Меня здесь ничего не держало. Мама и отчим хотели уехать к нему на родину, но ждали, пока я закончу школу. Пытались избавить меня от стресса, связанного с переездом и новой страной. Но на самом деле… — пришлось сделать еще один вдох, потому что дальнейшее я не любила вспоминать даже наедине с собой. — Здесь не было ничего хорошего. В школе я была вечной девочкой для битья…
— Ты⁈
Он перебил с таким искренним удивлением, что я невольно рассмеялась и неожиданно для самой себя погладила его по голове:
— Да. Причем, иногда в буквальном смысле. Я очень боялась, что мама или Гурам об этом узнают. Не потому, что они ругали бы меня, но они бы за меня переживали. Им и так приходилось непросто. Когда я была совсем ребенком, мама потеряла работу, нищета была страшная. Потом Гурам старался нивелировать, делал все, чтобы в меня не тыкали пальцами. Русская женщина и грузин — это… У них большая любовь. Настоящая. Но люди такое не принимают. Так что, уехав в Москву, я почувствовала себя счастливой. Там никто не пытался навязать мне мысль о том, что я какая-то неправильная. Слишком требовательная. Неприлично умная. Не нужно было больше быть «как все».
Димка слушал внимательно и медленно кивал, понимая и принимая.
— А я никогда не был как все.
Он произнес это без ярко выраженной интонации, и, подумав немного, я решилась уточнить:
— А хотел?
Дима дёрнул плечом, будто тема была ему по-настоящему неприятна:
— Не знаю. А ты?
Ему было нужно ещё немножко правды и время на раздумья, и выбора у меня не оставалось:
— Иногда — да. Лет до пятнадцати я постоянно чувствовала себя какой-то… ущербной. Мне не нравились мальчики, по которым все девочки в школе сходили с ума. Казались какими-то пресными. Не хотелось ходить на дискотеки и пробовать алкоголь. Как-то… — я прервалась, чтобы облизнуть пересохшие губы. — Это было во втором или в третьем классе. Я спускалась по лестнице и старшеклассник поставил мне подножку. Не лично мне, просто так. Но упала я. Пролетела через две или три ступеньки, шлепнулась на пол. Даже не так больно было, как обидно, потому что они все смеялись. Или проходили мимо.
— И что потом? — Дима спросил тихо-тихо, едва ли не затаив дыхание.
Я посмотрела на него и вдруг улыбнулась снова:
— А потом… Я села. Увидела, как мимо прошла учительница. Она видела, что случилось, но не стала вмешиваться. Сейчас я понимаю, насколько ужасно это было. Такое отношение к детям. Возможно, если бы я закричала и заплакала, кто-то отреагировал бы.
— Но ты не плакала? — теперь в его голосе послышалось едва ли не предвкушение.
— Нет, — откинувшись на спинку дивана, я обняла его за плечи и притянула к себе. — Я разозлилась. Встала. Подошла к тому мальчишке. Подпрыгнула. И вцепилась ему вот сюда.
Я показала, куда именно, похлопав себя ладонью по шее сзади, и Димка рассмеялся тихо, неверяще и искренне:
— Да ладно⁈
— Ага, — я засмеялась вместе с ним. — Сказала: «Ставить подножки девочкам нехорошо». Он так орал! Сам как девчонка.
На этот раз Димка залился настоящим хохотом.
Он не пытался отстраниться, не напрягался под рукой, и, поддавшись порыву, я обняла его смелее, погладила по голове и плечам.
Умолкнув, он замер так, прижимаясь ко мне.
— Вик.
В том, как он окликнул, снова чувствовалась настороженность, но теперь совсем иного толка. Скорее, он прислушивался к себе и собственным ощущениям.
— Да?
Подумав, Дима переложил руку, не слишком уверенно, но обнимая меня в ответ.
— Ты ведь понимаешь, что я никогда не буду «нормальным»?
Мы переглянулись, а потом он устроил голову на моём плече, продолжая:
— Во что-то я уже врубаюсь сам. Сашка может научить меня изображать нормальность. У него это отлично получается. Но обычным ребёнком я никогда не стану, даже если захочу. А когда начну взрослеть, пойдут новые странности. Ты уверена, что к этому готова?
Он совершенно точно не мог подслушать мои мысли или наши разговоры, но рассуждал как о решенном, и мне захотелось стиснуть его крепче, прижать к себе так, чтобы было не оторвать даже силой.
— Я не думала об этом так. Просто не могу представить, как иначе. Ты ведь не против?
Спросить его всё же следовало, и, оценив, Димка усмехнулся:
— Я категорически за! Но только при условии, что ты не выставишь Сашку только потому, что ты сильная и независимая.
— Если он не объявится в течение пары часов, я сама его убью, — я пробормотала это почти скороговоркой, запоздало поняв, что говорить подобное хоть и необычному, но всё же ребёнку, наверное не следует.
Димка фыркнул снова, а потом отстранился:
— Ладно, пошли. Даже если убивать его не придётся, накормить всех точно понадобится.
Вернувшись в кухню, я с удивлением обнаружила, что никаких следов женского присутствия там не наблюдается. На полках царил идеальный порядок, посуда была на месте, и всё же чего-то не хватало.
Стараясь не зацикливаться на этом и не смотреть поминутно на телефон, я выложила картошку, мясо и овощи на противень, попутно отметив, как непривычно стало пользоваться духовкой без таймера.
Возвращение в Старолесск стало для меня в прямом смысле путешествием в прошлое. И вместе с тем…
Сидевший на табурете у стола Димка вскинулся и вытянулся в струну, когда мы оба услышала короткий стук.
Чудодейственного кастета для качественной аргументации в вынужденном конфликте у меня не было, перцового баллончика тоже, поэтому, оглядываясь по сторонам, я сжала ручку разделочного ножа.
Даже если удар придется по мертвому, но продолжающему ходить телу, моему адвокату придется действительно здорово постараться. Однако, если мальчику снова будет что-то угрожать, выбора у меня…
Стук повторился, такой же короткий. И тут же раздался еще один. И еще.
Непонятно чему улыбнувшись, Димка сорвался с места и бросился к окну.
Я среагировала слишком поздно, отодвинула его лишь после того, как он успел выглянуть, толкнула себе за спину, и только после посмотрела в окно сама.
Под окном стоял Трещёв. За его спиной маячили изрядно потрепанный жизнью Геннадий с загипсованной правой рукой и до неприличия довольный Максим Вячеславович. Сам Саша держал что-то в кулаке…
Камни. Мелкие камешки, которые он и бросал в окно.
Заметив меня, он помахал свободной рукой, и, стараясь не подавиться собственной злостью, родившейся при виде его невозмутимой физиономии, я показала в ответ нож, который до сих пор держала в руке.
— Смилуйся! — Димка вцепился в мой рукав, едва не смеясь снова.
Окинув его выразительным взглядом, я положила нож и бросилась в прихожую.
Мальчик не был напуган, его лицо не стало снова по-взрослому серьезным, но и возле Выставочного центра он точно так же, как и я, не почувствовал опасности.