Притащила в номер незнакомого мужика.
Собралась грязно давить на директора Выставочного центра своим старым знакомством с мэром.
Сцепилась на улице с какой-то полоумной бабой.
Возникало ощущение, что земля уходит из-под ног, а реальность стремительно смещается, выбрасывая меня из нормальной жизни в какое-то царство абсурда.
— Готовы сделать заказ?
К нам подошёл официант, и я приготовилась оплачивать либо гамбургер, либо всё самое дорогое, что есть в меню, но мальчик поднял на него всё такой же серьёзный взгляд:
— Мне борщ и второе с куриной котлетой. А тебе?
Он посмотрел на меня, и было в этом что-то…
Не тот вопрос, с которым ребёнку полагается смотреть на взрослую женщину, а предупредительность мужчины.
— А мне то же самое.
Невзирая на весь абсурд ситуации, на душе вдруг стало легко.
Забрав меню, заметно расслабившийся парень отошел, а мальчишка принялся неловко, не вставая, снимать куртку.
Он положил её рядом, так, чтобы чувствовать бедром, и, рискуя испортить всё и сразу, я всё-таки спросила:
— С «Качанки»?
«Качанкой» в Старолесске называли детский дом, расположенный в Качановском переулке.
Пацан застыл, а потом как будто ощерился:
— Нет.
Это значило «да».
— Я не служба опеки.
Он прищурился, а потом медленно выдохнул.
— Ничего я у неё не крал.
Это уже значило, что собирался.
Когда я была ребенком, наша соседка, баба Зина тоже торговала на том рынке. Только пирожков она всегда брала с запасом, зная, что пацаны с «Качанки» всегда приходят по выходным, и этих пирожков им захочется.
Баба Зина вообще была хорошим человеком.
— Если что, я и не полиция тоже. Как тебя зовут скажешь?
Он должен был соврать. Хотя бы из желания остаться анонимным перед человеком, увидевшим его в неловкой ситуации.
Однако мальчик стиснул челюсть, а потом сказал правду:
— Дима.
— А я Вика.
— Это Победа? Победа над сбрендившей бабкой?
«А заодно и над здравым смыслом».
Эту мысль я, разумеется, озвучивать не стала, просто засмеялась вместе с ним.
«Качанка» всегда считалась злачным местом, множество грабежей и изнасилований происходили поблизости от неё, а недвижимость в том районе стоила почти так же дёшево, как в бараках с единственным общественным сортиром на всех в конце коридора.
И тем не менее, когда нам принесли заказ, Дима не набросился на еду с жадностью бродяги, не хлюпал носом и не вытирал рот рукавом. Напротив, он ел быстро, но спокойно и сосредоточенно. Всё с тем же взрослым достоинством, таким странным для двенадцатилетнего пацана.
— Что хочешь на десерт?
Когда с обедом было покончено, он как будто обмяк, но заметно повеселел и расслабился.
— Твоя очередь выбирать.
Я выбрала вишнёвый пирог.
Мальчишка сначала скривился, приняв за издевку, но очень быстро забыл, переключился на другое.
— А ты приезжая.
Он не спрашивал, а утверждал, и в его тоне слышался хорошо читаемый азарт.
— Почему ты так решил?
— Ну… Ты красивая.
Не умея сформулировать, он сказал, что так, как выглядела сегодня я, женщины в Старолесске не выглядят, и я кивнула, соглашаясь с этим во всех смыслах:
— Я приехала в командировку. Но это мой родной город.
— Ещё бы! Раз знаешь про «Качанку».
«Лучше бы ты сам про неё не знал».
— Дим, а сколько тебе лет?
— Двенадцать. А что?
— Просто любопытно.
Выходило, что возраст я угадала правильно, парнишка был не намного младше Кречетовских близнецов. Четыре года, конечно, могли считаться существенной разницей для подростков. Вот только Феликс с Анфисой в свои двенадцать были сущими детьми, а в Диме уже читалась преждевременная и вполне осознанная взрослость.
— Да ты не бойся. Я не буду просить, чтобы ты взяла меня к себе.
Он снова засмеялся, и ирония эта снова была не по возрасту.
— А похоже, что боюсь.
— Все взрослые бояться. Ладно. Бабка уже, наверное, ушла.
Тётка с клюкой предсказуемо не поджидала нас в засаде в компании пары полицейских, но я всё равно посмотрела по сторонам, зачем-то оттягивая момент, а потом полезла в сумку.
— Знаешь, что, — вытащив ежедневник, я записала номер своего телефона и, вырвав листок, протянула его Диме. — Я буду здесь ещё не меньше недели. Если вдруг понадобится помощь…
Он снова стиснул зубы, но, подумав, листок взял.
Это был хороший признак, прямой сигнал к тому, что я могу задать и другой вопрос:
— Если денег предложу, возьмёшь?
Выглянувшее солнце уже толком не грело, но было ослепительно ярким, заставляя его прищуриться, глядя на меня.
— А если пропью?
Тут мне полагалось ахнуть и ужаснуться. Напомнить ему, что двенадцатилетний пацан не может и не должен ничего пропивать.
Вместо этого я только дёрнула плечом:
— Выбор твой. Но всё же лучше, когда он есть.
Наличкой у меня было ровно пять тысяч, и к счастью, с разменом.
Убирая купюры в карман, мальчишка насупился, а после опять задрал голову, чтобы видеть моё лицо.
— Вик, а почему ты за меня вписалась?
Он хотел от меня той же смелости, которая потребовалась ему, чтобы взять деньги, и это было честно.
— Не знаю. Если бы выяснилось, что ты мучил её кошку или бросал камнями в собак, я бы первая надрала тебе уши.
— Ненавижу, когда обижают животных. Вообще слабых.
Не оправдания, только искреннее негодование, вызвавшее у меня новую, хоть и невеселую улыбку:
— Я тоже. Вообще когда кого-то обижают.
Прозвучало странно даже для меня самой, но по сути своей было верно. Я не кидалась спасать всех попавшихся на глаза бездомных котят и не проводила дни напролёт, переводя старушек через дорогу, но и равнодушной к тому, что делала бабка с пирожками остаться не смогла.
Подобное было сложно объяснить даже самой себе, но мне показалось, что он понял, потому что Дима просто кивнул, принимая такой ответ.
— Ладно. Спасибо тебе. И удачи что ли.
Отсалютовал мне кулаком, он опустил руки в карманы куртки и пошёл прочь, а я так и стояла, глядя ему вслед, пока он не скрылся за углом.
Хотелось себя ущипнуть. Или отвесить себе же хороший подзатыльник.
Единственным случаем, когда я составляла кому-то протекцию, был Павлик Литвинов, и протекция та приняла форму короткого сообщения Кречетову: «Талантливый голодранец нужен? А если найду?»
Теперь Павлик, на момент нашего знакомства трудившийся кассиром в сетевом супермаркете, именовался Литвиноффым, жил в Париже и писал картины, продающиеся за баснословные деньги.
Ни до, ни после меня не тянуло удариться в благотворительность.
Тем более — кормить сироток и заступаться за здоровых мужиков перед официантками.
Договорившись с собой на том, что мне просто нужно выспаться, и в целом дело в стрессе, возникшем из-за возвращения в Старолесск, я вызвала такси и поехала в гостиницу. Хотелось сменить туфли на кроссовки и пройтись. Или просто полежать в номере в тишине.
Что последнему точно не суждено сбыться, я поняла, выйдя из машины, потому что ко мне направлялся Александр.
Он вышел из «Лагуны» так идеально вовремя, как будто сидел в холле, дожидаясь моего возвращения, и теперь-то бросился навстречу.
— Добрый день.
— Добрый, — как ни удивительно, мне и правда приятно было его видеть.
— Отлично выглядишь.
— Деловые переговоры, — я хмыкнула тихо, но достаточно красноречиво, чтобы он эту усмешку подхватил. — Вижу, у тебя тоже?
Джинсы и демократичный пуловер он сегодня сменил на костюм, и это был хороший костюм. Не вопиюще дорогой, не слишком пафосный, но солидный.
— Встречался с директором ипподрома. Нужно было произвести правильное впечатление.
На последней фразе он немного понизил голос, и мы снова улыбнулись одновременно, с одинаковым пониманием.