— Не знаю, — это, по крайней мере, было честно. — Тогда наше расставание казалось мне трагедией. Любая влюбленность кажется трагедией в семнадцать лет. Сейчас я думаю, что обычная подростковая история.
— Как я понимаю, тебе сделали больно?
В его тоне прозвучало что-то, заставившее меня поднять лицо, и мы посмотрели друг другу в глаза.
— Всем когда-нибудь делали больно.
— Это не повод убеждать себя, что это ничего не значит.
Саша был первым человеком в моей жизни, от которого я слышала подобное. Первым, с кем я заговорил о Стасе. Зачем-то.
— Просто еще один мальчик разбил сердце ещё одной девочке. Ничего страшного. Еще одна наша одноклассница теперь научный сотрудник Выставочного центра. Директор то ли пытается продемонстрировать мне свою значимость, то ли вымогает взятку. Она предложила ненавязчиво сообщить ему о моём знакомстве с Павловым. Идея показалась мне хорошей, но теперь я сомневаюсь, не переборщили ли мы.
— Не хочешь напугать директора слишком сильно? Что, если запуганным он договорится о скидке?
Вообразив себе эту картину, я невольно улыбнулась, а потом качнула головой:
— Мне хотелось бы получить доступ к фондам. Взглянуть хотя бы одним глазком.
— Планируешь ограбить музей?
— У меня нет камина, чтобы топить его этим.
На этот раз мы улыбнулись оба, и я почувствовала, как на душе становится парадоксально легче.
— Как правило, директора таких центров и галерей глубоко аффилированны с художниками. Проще говоря, он скорее покажет мне мазню своего собутыльника, чем сведёт с по-настоящему талантливыми людьми. В фондах можно найти настоящие жемчужины.
— Значит, возможное вмешательство мэра действительно улучшает дело.
Мы не спеша шли вдоль реки по направлению к автобусной остановке, и с каждым шагом думать мне становилось проще.
— Я не учла одну вероятность. Если Стасик не пожелает меня вспоминать. Или того лучше, затаил на меня обиду…
— Но это ведь он тебя бросил. Разве нет?
Мы переглянулись ещё раз, и я почти засмеялась:
— Ты бы захотел дружить с женщиной, для которой стал первым, а на утро просто сбежал?
— Не знаю. Я ни от кого не сбегал.
В его голосе было сдержанное, но столь искреннее недоумение, что я невольно улыбнулась шире:
— Никто не любит вспоминать такие эпизоды. Так что я беспокоюсь о том, что могла усложнить дело самой себе.
Нам предстояло преодолеть узкую старую лестницу, чтобы выйти к дороге, и Саша снова подал мне руку.
— Если смоделировать ситуацию и попытаться представить, что я всё-таки от кого-то сбежал… Я бы использовал момент, чтобы реабилитироваться. Пусть не загладить вину, но оставить о себе лучшее впечатление. Особенно если бы в моих руках была определённая власть и я был публичным человеком.
Ступеньки оказались всё такими же узкими и выщербленными, перила грязными, и, поднявшись, я первым делом вытащила из сумки влажные салфетки, взяла две себе, протянула пачку Александру.
— В этом есть смысл.
— В аварийной лестнице, как в метафоре? Или в том, что я сказал?
— В том, что это может стать вопросом репутации.
Вытерев руки, Саша огляделся в поисках урны, и мне пришлось подавить очередную улыбку.
Не обнаружив, куда выбросить салфетки, он свернул их и сунул в задний карман джинсов.
— Это всего лишь прагматичность. Едва ли этот Павлов сел в мэрское кресло, чтобы покинуть его после первого же срока. А для политика, тем более молодого, нет ничего лучше, чем помощь людям искусства. Вклад в духовное развитие горожан и повышение благосостояния некоторых из них без материальных затрат из бюджета и привлечения спонсоров. Особенно, если в прессу просочится информация о том, что эту помощь мэр оказывает в тесном сотрудничестве с бывшей одноклассницей, своей первой любовью. Избиратели поймут, что он близок к народу. Способен оставить юношеские глупости позади и качественно сотрудничать с кем угодно ради благого дела. При необходимости тебе хватит цинизма, чтобы сыграть на этом?
— Поверь, моего цинизма хватит даже на то, чтобы представить тебя инвестором, которого я привезла в родной город.
— И заметь, ты будешь не так далека от истины, потому что вести переговоры по ипподрому нужно с Павловым.
Он свернул влево, направляясь не к остановке, а к стоянке такси, и меня этот вариант более чем устраивал.
Возле «Лагуны» царило почти нездоровое оживление, — из автобуса высаживалась большая группа туристов.
— Любопытно, что они собираются тут смотреть.
Я скорее пробормотала это себе под нос, чем спросила вслух, но Саша хмыкнул с поразительным пониманием.
Проскользнув между четырьмя суетливыми женщинами с чемоданами, мы вошли в холл.
Заметив нас, администратор на ресепшен опустила взгляд очень характерно, — делая вид, что увлечена чем-то на экране монитора, искоса наблюдать за явившимися вместе постояльцами было намного удобнее.
Саша вызвал лифт, и я подумала, стоит ли предложить ему наведаться в ресторан, где как раз сейчас подавали ужин.
Был шанс получить более вменяемое обслуживание.
Или хорошенько раздраконить дремучую бабенку, назначившую его нечистой силой.
Ничего из этого озвучить я не успела, потому что сверху, с парадной лестницы, ведущей на площадку на втором этаже, раздался вскрик, — короткий, придушенный, полный ужаса.
Я успела развернуться как раз вовремя, чтобы увидеть, как администратор, заселявшая меня, та самая полноватая блондинка с плохо прокрашенными волосами, тяжело переваливается через широкие перила и падает на мраморный пол.
Глава 8
Первая
Её звали Светлана Ивлева.
И она действительно умерла первой.
Эта параноидальная мысль не покидала меня, пока ждали полицию, да и после, когда я, как добропорядочная свидетельница, отвечала на вопросы следователя.
Представившийся майором Савельевым хмурый дядька лет пятидесяти с усталым лицом, спрашивал коротко и по существу: знала ли я погибшую, видела ли на лестнице кого-то рядом с ней.
Я знала только то, что знали все — когда туристы и прибежавшие на крик сотрудники отеля застыли в немом ужасе при виде растекающейся по белому мрамору крови, Саша стал тем единственным, кто решился подойти и проверить пульс.
Никакой нужды в этом уже не было, но сделать это требовалось хотя бы для того, чтобы удержаться в реальности, поверить, что она действительно погибла на наших глазах. Стремительно, неотвратимо и непоправимо.
Почему-то я могла назвать эту несчастную только так, «она», хотя имя Светлана ей необъяснимым образом подходило.
Когда мы с майором закончили, я осталась стоять возле лифта, сама не зная, зачем.
Большую часть холла, включая ресепшен, оцепили полосатой лентой, а тело накрыли простыней, но ещё не унесли. Рядом с ним неспешно, как будто выбирая идеальный кадр, прохаживался фотограф, а на лестнице работал судмедэксперт.
Всё было так по-киношному знакомо и вместе с тем до рези в глазах реально.
— Уже всё? — неслышно подошедший сбоку Саша протянул мне бутылку воды без газа.
Его, — очевидно, как самого смелого, — опросили первым, и выходило, что до сих пор он ждал меня.
За панорамными окнами уже сгустился вечер, во дворе зажглись фонари, как если бы ничего не случилось.
— Да. Мне же нечего рассказывать.
Оказалось, что пить и правда хотелось чудовищно. Сделав два аккуратных глотка, я снова жадно припала к горлышку, а Саша посмотрел мне через плечо.
— Взгляни.
Самым подходящим для свидетелей местом майор Савельев счёл ресторан, и по такому поводу вторую дверь, ведущую прямиком на улицу, закрыли.
Женщина, которая привлекла внимание Александра, вошла в «Лагуну» через парадный вход, огляделась и, быстро поняв, что к чему, решительной походкой направилась к ресторану.
Это была та самая администратор, что накануне отважно сняла с довольствия всю старолесскую нечисть в Сашином лице. Сейчас вместо лаконичного чёрного костюма и белой рубашки на ней были джинсы, водолазка и блестящая, как клеенка, дутая жилетка. Всем своим обликом она напоминала не человека, которому сама специфика его профессии предписывает быть приятным в общении, а танк на боевом задании. Рванув на себя стеклянную дверь ресторана так, что та могла бы слететь с петель, окажись те более хлипкими, она направилась прямиком к Савельеву, не заметив заплаканную горничную, с которой тот беседовал.