— Ешь, — сказал он. — Это то, что доктор прописал, или что-то из этой серии.
Лотти улыбнулась, взяла вилку, с удовольствием проглотила сладкие масленые блины и набрала в легкие воздуха, чтобы что-то сказать.
— Нет, — запротестовал Кэмерон, качая головой. — Ты должна съесть все, что лежит на твоей тарелке, и выпить кофе. Не надо ничего объяснять. Просто молчи, пока не доедим. Договорились?
— Договорились, — ответила она и расслабилась от того, что ей не надо ничего придумывать и объяснять.
Кэмерон начал говорить о том, с чем он больше всего любит блины. Сначала Лотти вежливо улыбалась, а потом постепенно забыла о том, что совсем недавно расплакалась.
Она закончила есть раньше Кэмерона, потому что тот не только ел, но и болтал без умолку. Он засунул в рот остатки блинов; она вытерла губы салфеткой, положила ее на тарелку и пожаловалась:
— У меня такое ощущение, что я уже не представляю собой никакой ценности. В первый раз я почувствовала это, когда оказалась присяжной в суде; во второй раз — в пятницу во время ужина. Кто-то из присутствовавших отнесся ко мне свысока, я огрызнулась, и в результате Зэйн за все выходные не сказал мне ни слова. Понимаю, что все это смешно, что мне в жизни очень повезло, но ничего не могу с собой поделать. Я не хочу быть человеком, который только и занимается тем, что ухаживает за своими, когда в это время жизнь других — сплошное приключение. Иногда мне кажется, что я физически становлюсь меньше, как садится белье при слишком горячей стирке.
Кэмерон сжал ее пальцы, потом убрал руку, откинулся на спинку стула и сцепил ладони за головой. Лотти смотрела на него и ждала, что он скажет.
— Я не считаю, что люди сами по себе внезапно начинают чувствовать, что становятся меньше, и их самооценка понижается, — тихо произнес он, раскачиваясь на задних ножках стула. — Человек не запрограммирован на это. Мне кажется, надо найти ответ на следующий вопрос: кто виноват в том, что ты так себя чувствуешь?
Лотти оторвала от него взгляд, взяла со стола солонку, высыпала немного соли на ладонь и начала перебирать ее идеально накрашенным ногтем.
— Ты можешь не отвечать на этот вопрос, — продолжал Кэмерон. Он перестал раскачиваться на стуле, протянул руки и взял ее ладони, высыпав соль на деревянный стол.
— Рассыпать соль — это к беде, — вспомнила Лотти народную примету. Надо тут же кинуть щепотку через левое плечо. У каждого из нас есть свои приметы и суеверия.
Потом она подумала о том, что ладони у Кэмерона теплые, но совсем не липкие. Ее собственные ладони наверняка были мокрыми, но это ее уже не волновало.
— Не хочу показаться банальным, но ты гораздо больше, чем жена и мать. Насколько я понимаю, только ты и Джек из всех присяжных поняли, что рано судить женщину лишь потому, что тебе показали идиотского ежика. Надо быть смелым, чтобы идти против мнения большинства, и это качество у тебя есть. И ты не дала себя в обиду, когда я плохо с тобой обошелся. Если честно, я тогда тебя так испугался, что с трудом заставил себя извиниться. И я рад, что ты меня простила.
— Но я тебя тогда не особо и осадила, — тихо произнесла Лотти, думая о том, что скоро он отпустит ее ладони, и надеясь, что только не сейчас.
— Перестань, еще как осадила! Ты особо себя не сдерживала, а на следующий день вкатила мне по полной, причем вела себя с большим достоинством и самоуважением. Так что подумай над тем, что я тебе сказал. Кто в твоей жизни делает так, что ты чувствуешь себя маленькой и незначительной?
Тут прозвенел звоночек на входной двери, этакая милая старомодная деталь интерьера, и Лотти, глядя на вошедшего в кафе посетителя, моментально отдернула руки.
— Нам пора идти, — тихо произнесла она, наклоняясь, чтобы поднять с пола свою сумку.
— Извини, я, наверное, позволил себе лишнего. Просто мне было ужасно неприятно видеть, как ты расстроилась. Ты заслуживаешь в этой жизни гораздо большего, чем сейчас получаешь, — сказал он.
— Нет, нет, все замечательно, — поспешно возразила Лотти. — Просто в кафе вошла женщина, которую, как мне кажется, я видела в зале суда. Мне бы не хотелось, чтобы она оказалась журналисткой.
Кэмерон посмотрел на женщину.
— Она не похожа на журналистку, — он улыбнулся. — И я ее не узнаю́. Но в любом случае нам пора идти. Не хочу, чтобы меня ругали за опоздание. Думаю, что нам лучше войти в комнату присяжных по отдельности, чтобы не вызывать подозрений в том, что у нас было свидание.
Опять это слово, подумала Лотти и, стараясь не смотреть Кэмерону в глаза, жестом показала официантке, чтобы та принесла счет.
— Давай я заплачу картой. Не успел утром снять деньги в банкомате, — произнес он, доставая бумажник.
— У меня есть наличные. Нам надо побыстрее уходить отсюда. Я уверена, что видела эту женщину раньше. Боже, из всех кафе в городе она решила в такую рань зайти именно сюда, — пробормотала Лотти, быстро посмотрела на счет и положила на стол бумажку в двадцать фунтов. — Пошли.
Она вышла из кафе первой, Кэмерон последовал за ней. Быстрым шагом Лотти дошла до ближайшего выхода из молла.
— Тебе не кажется странным, что эта женщина решила прийти именно туда, где мы сидели? — бросила она через плечо Кэмерону. — Кто вообще бывает здесь рано утром в будний день?
— Лотти, постой… — Он положил ладонь ей на плечо, и она остановилась. — Не знаю, может, она и появлялась в какой-то момент в суде, но я ее не узнал. Мне, когда я в солнечных очках, все люди кажутся на одно лицо. Но я абсолютно уверен в том, что она за нами не следила.
— Ты в этом совершенно уверен? — переспросила Лотти.
— Да мы ничего плохого не делали! Что она там могла увидеть? Двое присяжных пьют кофе по пути в суд… Если мы не обсуждали детали процесса, то не нарушили никаких правил. Какой смысл волноваться?
Лотти зарделась и не пыталась это скрывать. Она чувствовала, что ведет себя неправильно потому, что утром ей пришлось соврать мужу, почему она едет в город раньше обычного. Более того, она договорилась о сегодняшней встрече во время важного для мужа ужина. Кэмерон не сделал ничего предосудительного, но вот она точно позволила себе лишнее…
— Наверное, у меня какая-то гиперчувствительность после того, как я много выпью. После этого обычно я пару дней прихожу в себя, — произнесла Лотти, качая головой.
— И я наверняка усугубил ситуацию тем, что держал тебя за руку на людях… Прости, ты замужем, и я позволил себе лишнего. Больше подобное не повторится.
— Я не жалуюсь на то, что ты держал меня за руку. Я признательна за то, что ты мне сказал. Но нам пора в суд. — С этими словами она снова двинулась вперед, но уже более размеренным шагом.
— Правда? Значит, я могу сделать это когда-нибудь еще раз? — Кэм рассмеялся.
— Перестань. Не испытывай судьбу. — Лотти рассмеялась в ответ, думая о том, каким приятным было его прикосновение, и о том, что ей не стоит так сильно хотеть, чтобы он прикоснулся снова к ней.
— Да? Ты даже не знаешь, что теряешь, — он улыбнулся. — Я парень такой, мастер на все руки…
— Все, хватит, ни слова больше, — отрезала она, стараясь скрыть улыбку.
— Готов рискнуть тем, чтобы нажить себе неприятности, лишь бы увидеть, как ты смеешься… Ладно, заканчиваю. Пока заканчиваю.
Они трусцой перебежали через дорогу. Лавируя между стоящими в пробке машинами, Лотти пыталась заглушить чувство вины и при этом думала о том, как же здорово снова смеяться. Она уже давно не чувствовала себя такой живой и бодрой, как сейчас.
Глава 13
Пятый день суда
Мария Блоксхэм посмотрела на свое отражение в зеркале туалета внутри здания суда. Лицо было бледно-зеленого цвета. Помнится, что однажды она покрасила стены своего личного туалета в подвале именно в такой цвет. Причины того, что у нее нездоровый цвет лица, не надо было долго искать. Она перестала регулярно питаться, как делала раньше. Судебные заседания отрицательно сказывались на ее аппетите. Все то, что происходило здесь, явно не способствовало поддержанию цветущего внешнего вида. С каждым днем пресса проявляла все больший интерес к происходящему. Каждое утро ей приходилось пробиваться сквозь толпу собравшихся на ступенях у входа в суд журналистов, которые ежесекундно ее фотографировали. При вспышках фотокамер Мария чувствовала себя как голая. И даже не просто как голая, если уж совсем честно. Ей казалось, что ее насилуют. Репортеры выкрикивали ей вопросы, прекрасно зная, что она не имеет права и не будет на них отвечать.