Указательным и большим пальцами я натянула участок кожи для того, чтобы разрез был ровным и бритва не прыгала. Потом взяла лезвие между большим и четырьмя сжатыми в кулак пальцами. Если держать лезвие так, то надрез будет неглубоким, а кровотечение — меньше. Я знала, что, если порез не заживет, придется обращаться к врачу, а этого мне совсем не хотелось. Разговоры, пересуды, лишние свидетели, советы… Этого мне хватило уже в первый раз.
Эдвард спросил, готова ли я. Помню, что мне хотелось захлопнуть дверь ванной, хотелось хотя бы недолго побыть одной, но, видимо, он желал наблюдать, и я смирилась с этой мыслью. Видимо, мне придется заплатить эту цену и позволить ему смотреть, подумала я, наклонилась ближе к ноге и сконцентрировалась на том, что делаю. Подула на лезвие, чтобы сдуть осевшие на нем пылинки, — старая привычка. А потом сделала надрез приблизительно в длину моего большого пальца.
Несмотря на то, что Мария рассказывала о событиях, которые произошли много лет назад, эта сцена стояла сейчас у нее перед глазами, как живая. Появились и стали увеличиваться капельки алой крови, маленькие потоки облегчения. Никто никогда почему-то не сравнивал это ощущение с оргазмом. Напряжение возрастает, предвкушение чувства, содрогание, закрытые глаза в миг пика агонии, которая проходит, — а потом успокаивающее действие крови, которая делает свое дело. На протяжении нескольких слишком коротких секунд ничто в мире не имеет значения. Никого не существует. Мир перестает быть опасным. Теперь она снова в состоянии все контролировать. Присяжные не смогут понять всю полноту ужасного экстаза, который она получала, да и она не будет настолько глупой, чтобы все это объяснять. В лучшем случае они решат, что она сумасшедшая. В худшем — покажется им уклоняющимся от дурдома психопатом, что, собственно говоря, и пытались доказать Имоджин Паскал и инспектор Антон.
— Насмотревшись вдоволь, Эдвард сказал: «Достаточно». Он заявил, что после этого я буду чувствовать себя лучше, и напомнил, чтобы я поставила на место тальк и вытерла кровь. Я, словно побитая дворняжка, лишь кивнула в ответ. Я была ему благодарна. Представляете? Разве это не ужасно? Я чувствовала, что я ему за это благодарна!
Мария рассказала эту часть истории и посмотрела на своего адвоката.
— Он никогда меня не бил, — добавила она, бросив взгляд на Имоджин Паскал.
По поводу своей версии событий для суда Мария приняла для себя следующее решение: она никогда не будет врать о том, что сделал Эдвард. Она не будет преувеличивать и что-либо выдумывать. В этом не было никакой необходимости. Единственное, что она должна будет сделать, — это кое-что упустить.
— Не физически. Ему не нужно было меня бить, когда он мог заставить меня резаться. Иногда это было похоже на наказание, иногда было больше наградой. Чаще всего это происходило после того, когда я с ним спорила, и Эдвард хотел почувствовать, что он прав и что он здесь — главный.
— Как часто вы резали себя во время вашего брака? — спросил адвокат.
— Иногда раз в месяц. В самые тяжелые периоды — раз в неделю. И раны… становились все глубже. — Мария провела руками по бедрам, ощущая на ощупь под тканью юбки ландшафт шрамов.
— А какими еще способами мистер Блоксхэм вас контролировал?
— Дальше все лишь нарастало. — Она ущипнула себя за переносицу, чтобы отогнать головную боль, от которой ей казалось, что все, что она видит периферийным зрением, покрывается мраком. — В ту первую ночь после того, как я порезала себя при нем, мы лежали в кровати, и он сказал, что я плохо справляюсь с ситуацией и что он хочет, чтобы я ушла с работы. Я должна была незамедлительно и без объяснений уволиться. На следующее утро Эдвард сам позвонил моему работодателю. Я не спорила. После того, как снова порезалась, я чувствовала себя совершенно потерянной и думала, что, возможно, он и прав. Я не была уверена в том, что смогу выдержать дополнительный стресс, учитывая то, что он рассказал мне про Андреа.
— Расскажите о вашем финансовом положении. Кто занимался денежными вопросами? — спросил Ньюэлл.
— Конечно, он, — ответила Мария со смешком. — После того, как я перестала сама зарабатывать, он сказал, что надо закрыть мой банковский счет. Сначала Эдвард сам делал все покупки по пути из офиса домой, а потом заказал доставку на дом.
— Какой контакт с окружающим миром у вас сохранился к концу семейной жизни?
— Никакого, — спокойно ответила Мария. — Он позаботился о том, чтобы у меня никого не было и не к кому было бежать.
— А сейчас, мисс Блоксхэм, объясните нам, что произошло в день вашего ареста, — попросил Ньюэлл.
Мария подняла голову и посмотрела на потолок. Она почувствовала, что волосы у нее на затылке мокрые, а плечи напряжены. Присяжные заерзали на своих скамейках в ожидании дальнейших откровений. Инспектор Антон наклонился к уху Имоджин Паскал и что-то прошептал.
— Хорошо, — ответила Мария, радуясь тому, что ее рассказ вышел на финишную прямую. — Я расскажу вам о том дне. Он начался, как все остальные ненавистные, отрицающие жизнь дни. Эдвард ушел на работу в отвратительном настроении. Одной из моих обязанностей было написание ответов на то, что он называл почтой поклонников. Он сказал, что я писала недостаточно длинные письма и что в одном из них обнаружилась орфографическая ошибка. Я писала письма от руки, исчерпывала тему и зачастую не знала, что еще придумать. В любом случае он хотел, чтобы я переписала их все…
Ярость Эдварда стала еще более холодной и изощренной. В последние два года он очень редко бывал весел и доволен. Мария знала почему. Хотя Эдвард был кузнецом своего собственного несчастья, винил он в нем только ее. Его начало раздражать то, что он, казалось, уже ничем не мог задеть жену. Она полностью ему подчинилась. Ощущение того, что ее жизнь уже не может стать более бессмысленной, сняло нервное напряжение, которое Мария испытывала, когда ей было чуть за тридцать. Она уже не могла пасть ниже, и понимание этого работало как лучшее успокоительное. Она говорила только тогда, когда к ней обращались, никогда не спорила и не перечила. Она выполняла все указания и соблюдала все правила. Иногда по вечерам замечала, что могла просидеть несколько часов, глядя в стену, не замечая течения времени…
— Перед тем как уйти, — сказала Мария присяжным в зале суда, — Эдвард сказал мне, что я должна понять, как мне повезло. Он сказал, что, если я идеально напишу письма, он будет щедрым и позволит мне вечером воспользоваться лезвиями, потому что устал от того, что я болтаюсь у него под ногами. Последние пять лет замужества Эдвард прятал их от меня, так как боялся, что я покончу жизнь самоубийством, если он не будет за мной наблюдать. «Два разреза», — сказал он мне в то утро. По каким-то непонятным причинам Эдвард решил подарить мне двойное удовольствие. Только вот он знал, что мои ноги этого уже не выдержат. Он сказал мне о лезвиях, прежде чем уйти, для того, чтобы я весь день об этом думала. И я действительно думала.
Утро я провела за обычными делами по хозяйству: стирала и мыла. Потом поработала в саду, но недолго, так как знала, что на письма уйдет два или три часа. Когда я села за кухонный стол, готовая писать, то почувствовала, как по внутренней стороне бедра течет кровь. Разошелся недавний разрез. От обилия шрамов ткань плохо заживала. И тогда меня осенило. Я не собиралась лечить его. Я пошла в ванную комнату и полила на рану медицинским спиртом, практически не почувствовав, что он жжет. Помню, что мне захотелось оторвать кожу от моих ног и истечь кровью до смерти.
Мария посмотрела на Джеймса Ньюэлла и по его спокойному виду поняла, что все идет хорошо. Имоджин Паскал читала какие-то документы, инспектор Антон сидел, выпятив грудь и скрестив руки. По его внешнему виду Мария поняла: что бы она ни говорила, он ей никогда не поверит.