Один за другим все двенадцать присяжных кивнули. Мария держала край юбки поднятым достаточно долго для того, чтобы никто из них не забыл, как выглядят ее бедра. Кожа потеряла свой естественный цвет. Это было месиво розовых, багровых и коричневых рубцов. Более темный цвет объяснялся тем, что именно в этих местах рубцы были наиболее твердыми. Внешний вид ее ноги и бедра напоминал картину маслом, на которой было слишком много крупных мазков. В некоторых местах неоднократно изрезанная ткань плохо срослась, образуя красные рваные линии, напоминающие подтеки лавы. Судья выдержала паузу, давая присяжным время для того, чтобы рассмотреть состояние бедер и ног Марии, потом вежливо откашлялась.
— Для записи в протоколе суда, — произнесла она. — Мисс Блоксхэм продемонстрировала суду многочисленные шрамы на обеих ногах в области между коленей и бедер. Я надеюсь, что адвокаты согласятся со мной в том, что шрамообразования можно назвать значительными. — Ньюэлл и Паскал кивнули. — Спасибо. Можете возвращаться на место дачи свидетельских показаний, — сказала судья Марии, и та повиновалась. — Мисс Паскал, вы можете продолжить.
— Мисс Блоксхэм, — обвинитель на этот раз использовала обращение «мисс», вероятно, для того, чтобы не вызывать гнев судьи сразу после выяснения с ней отношений. — Почему вы не сообщили об этих ранах полиции в день ареста? В документации, касающейся вашего ареста, нет никаких указаний на состояние ваших бедер.
— В тот момент я просто не могла заставить себя это сделать. Я находилась в состоянии шока, а также опасалась того, что это могут расценить как суицидальное поведение, после чего меня изолировали бы. Эдвард много лет убеждал меня в том, к чему это может привести, и мне нужно было время, чтобы набраться смелости и стать достаточно уверенной в себе.
— Но вы могли показать увечья во время встречи с психиатром, который мог бы учесть это при написании своего заключения. Однако вы посчитали нужным промолчать об этом.
— Его было бесполезно в чем-либо убеждать. Как только я его увидела, то сразу поняла: что бы я тогда ни сказала, он напишет заключение о том, что я психически больна или даже просто опасна. Я решила, что не буду предоставлять ему дополнительные свидетельства для того, чтобы он утверждал, что меня надо изолировать.
После того как Мария увидела выражение шока на лицах присяжных, она почувствовала, что ее злость постепенно проходит. Сейчас присяжные казались какими-то онемевшими после того, что она им показала.
— Но сам мистер Блоксхэм никогда не держал в руках бритву и не делал надрезов. Он никогда физически не заставлял вас заниматься членовредительством и никогда не угрожал наказанием, если вы откажетесь это делать. Все верно?
— Все несколько сложнее, — ответила Мария. — Он использовал психологические методы давления. — Она снова почувствовала себя уязвимой и легкоранимой.
— Следовательно, вы могли выбросить лезвия в окно или просто сказать: «Я больше не буду себя резать». Это так или нет?
— Я была на грани отчаяния, к тому же, видимо, испытывала определенную зависимость. Я была настолько несчастной, что это был единственный способ, при помощи которого я могла временно забыться. И он знал, что я никогда не смогу ему отказать, — пробормотала Мария.
— Значит, вот в чем все дело! Вам было проще забить до смерти мужа, чем бороться с собственной зависимостью. Вы намеревались убить его и сделали для этого все возможное лишь затем, чтобы продолжать получать удовольствие от членовредительства, прекратить которое у вас не было внутренних сил. Так все было на самом деле?
— Как было на самом деле? — быстро переспросила Мария. — На самом деле вот как все было: я убиралась, готовила и сидела в одиночестве все то время, пока он расслаблялся у себя в кабинете, в котором были свет, цвет и звук. У меня не было друзей, коллег по работе или соседей. Эта сволочь сделала все, чтобы держать меня взаперти и оградить от окружающего мира. Моей реальностью была жизнь с человеком, который ждал от меня постоянного обожания! Я отвечала на письма его фан-клуба, черт вас подери! Я полжизни провела на коленях, выгребая золу из камина, потому что ему нравился огонь! Вы думаете, что он меня хоть раз поблагодарил? Вы думаете, что он хотя бы налил мне чашку чая? Все мои дни были похожи друг на друга, как две капли воды. Главное — это Эдвард; его нельзя раздражать, можно лишь думать о том, как еще его ублажить. Не обижаться на то, когда он называет меня собакой. Не спорить, когда он говорит, что моя еда — говно. Убеждать себя в том, что, когда он проверяет, хорошо ли я вытерла пыль, он на самом деле проявляет интерес к моей жизни! Да какого хрена, скажите на милость, такая жизнь может кому-то понравиться?! У меня ощущение, что я просто вышла из комы, в которой провела полжизни! — кричала Мария. — Вы хотите, чтобы я раскаялась? Сказала, что зря ударила Эдварда по голове? Я не раскаиваюсь и не считаю, что поступила неправильно! — И она так ударила кулаком по бортику трибуны, что стакан упал, а фотографии разлетелись из папки. — Если вам так интересно и вы хотите знать, то я его ненавидела. И я здесь только потому, что, наконец, отплатила ему тем, что он заслужил!
Имоджин Паскал положила ручку, закрыла папку и тепло улыбнулась судье.
— Больше вопросов у обвинения нет, — объявила она. — Я прошу вызвать в суд психиатра стороны обвинения профессора Ворта. Учитывая то, что обвиняемая утаила некоторые детали, необходимо, чтобы присяжные услышали мнение и оценку новой информации от эксперта. Я боюсь, что профессора будет невозможно вызвать на завтра, поэтому прошу приостановить заседания на один день. Профессор будет в суде послезавтра.
— Вполне резонная просьба. Объявляется отсрочка на один день. Пусть профессор Ворт приезжает в суд послезавтра к десяти утра. После этого прокурор и адвокат проведут свои заключительные выступления, — объявила судья Дауни. — Присяжные могут покинуть зал суда.
Мария жалела, что не сдержалась и произнесла свою последнюю тираду. Она смотрела, как присяжные удалялись, покачивая головами и перешептываясь, и думала о том, что подарила обвинителю сразу несколько очков. С другой стороны, эту ситуацию можно воспринимать как проявление естественного права или универсальной справедливости. Она должна заплатить за то, что совершила. До сегодняшнего дня в глубине души Мария надеялась на то, что ей вынесут не самый суровый приговор.
Глава 23
Когда Лотти проснулась, перед ее глазами все еще стояли бедра Марии Блоксхэм. Спросонья показалось, что ее собственное тело испещрено такими же шрамами, как и у ответчицы. Она провела ладонью по гладкой коже своих бедер, успокоилась и приподнялась на кровати. Рядом с ней Зэйн закрывал на молнию свою сумку.
— Всё в порядке? — спросил он, засовывая бумажник в карман пиджака.
— Кошмары снились, — она вздохнула и потерла глаза. — Что же ты меня не разбудил? Я бы приготовила тебе завтрак.
— Не переживай, я по пути где-нибудь остановлюсь и поем. Хорошо, что тебе дали выходной. Работа присяжной, оказывается, не такая уж и простая, — сказал он с улыбкой.
— Ты даже не представляешь себе! — ответила Лотти. — Когда вернешься?
— Завтра вечером. Если что, звони на мобильник. Ну, всё, мне пора.
Зэйн ушел, не поцеловав ее на прощанье, и Лотти даже была этому рада. В последнее время ей было неприятно, когда он к ней прикасался. Она разрывалась между чувством вины и страстью, которую испытывала к Кэмерону, и между непреодолимым желанием сбежать от семейной рутины. Ночь и день без Зэйна были ей очень нужны для того, чтобы подумать и решить, чего она действительно хочет.
— Мам, а если папа уехал, могу я на завтрак съесть шоколад? — попросил появившийся в дверном проеме Дэниел.
Лотти раскрыла объятия, и ребенок подбежал к ней.
— Ну, хорошо, — произнесла она, обняв сына и взъерошив его волосы, — думаю, что кусочек шоколада можно, если ты обещаешь съесть тарелку свежих фруктов. Как тебе такое предложение? — Сын улыбнулся и побежал на кухню. — Только быстро! Нам надо через час быть у няни, — крикнула она ему вслед.