Адвокат закончил свое выступление мягко, без броских призывов, и в течение нескольких секунд, пока он не сел, все присутствующие в зале молчали. Мария посмотрела через головы представителей СМИ туда, где сидела публика. Рут пришла, чтобы увидеть предсмертные агонии судебного процесса; сейчас она вытирала глаза платком. Журналисты лихорадочно строчили в своих блокнотах, дорабатывая текст, который вскоре должны были выслать редакторам.
Неожиданно двери распахнулись, и в зал суда с шумом ворвалось несколько человек.
— Справедливое возмездие за доктора Блоксхэма! — закричал один из них.
— В тюрьму! В тюрьму! — скандировали несколько других.
Последний лозунг подхватили несколько человек, сидящих среди публики. Поднялся несусветный шум. Вновь прибывшие долго стояли на улице, были разогреты солнцем и воняли по́том. Двое мужчин были без рубашек и обуви. От появления этих людей в зале стало еще более душно и жарко.
— Тишина! — приказала ее честь судья Дауни. — Требую тишины в зале!
Протестующие и не думали ее слушать, и их начали окружать полицейские.
— Вызовите еще наряд полиции! — приказала судья. — Приставы, уведите присяжных в их комнату! Мистер Ньюэлл! — Джеймс поднялся со своего места. — Я боюсь, что должна задержать вашего клиента на время обеда в целях ее личной безопасности.
Марии велели подняться, и двое охранников вывели ее через боковую дверь. Они спустились вниз по лестнице и прошли в подвал, в котором уже не было слышно криков протеста. Здесь, в царстве бетона и железной арматуры, можно было слышать лишь жалобные голоса других заключенных.
Камера была размером приблизительно 3,5 на 2,5 метра. В ней стояли привинченный к стене стул, а также металлическая кровать, на которую Мария могла прилечь, если б у нее не было сомнений в гигиеническом состоянии прежнего обитателя камеры. Интерьер камеры был создан не с мыслью об удобстве, а с целью содержания в ней человека до того, пока в суде не решится его или ее судьба. Глядя на внутреннее убранство камеры, Мария задумалась о том, что может ждать ее в будущем.
Из коридора через дверь камеры проникала вонь мочи, смешанная с дешевым дезинфицирующим средством. В этой вони угадывался также легкий запах школьных обедов, состоявших из переваренных овощей и рагу из мяса, чье происхождение не определялось ни на вид, ни на вкус. Стены камеры украшали каракули людей, которые, хотя им под руку и попалась шариковая ручка, не смогли написать ничего внятного. Они просто хотели почувствовать себя живыми, оставив здесь маленький кусочек себя перед тем, как двигаться дальше. Вполне возможно, что большинство находившихся в этих камерах отправлялись прямиком в тюрьму. От соседок по хостелу для находящихся под поручительством Мария уже была наслышана о женских тюрьмах. Обитательницы хостела с непонятным ей радостным энтузиазмом уверяли, что женские тюрьмы еще хуже мужских. Для того чтобы заключенные были более спокойными, там широко использовались психотропные препараты. Психическое и физическое давление, а также рукоприкладство были в них самым обычным явлением. Новых заключенных в качестве проверки на прочность ждали пытки. Одна из обитательниц хостела рассказывала, как ее держали за руки у стены и плеснули на грудь кипятком. У той дамы были соответствующие рубцы, доказывающие, что ее история носила, скорее всего, сугубо персональный характер.
Кстати, о шрамах. Ее собственные станут видны всем, когда заключенные будут принимать душ, что привлечет к ней лишнее внимание. Почти два десятилетия жизни с одним Эдвардом, а потом сразу тюрьма — невелика радость. Жить придется в камере с одной или двумя соседками — ни тишины, ни покоя. Есть даже вероятность слишком близко познакомиться с кем-нибудь из заключенных — от этой перспективы Мария внутренне содрогнулась. Ее откровенно пугала сама мысль о том, что ею будут управлять и командовать охранники и начальник тюрьмы, которые вполне могут оказаться похожими на Эдварда.
Охранник открыл дверь камеры, и в нее вошел Джеймс Ньюэлл.
— Всё в порядке? — спросил он.
— В полном, — Мария улыбнулась. — Пожалуй, я откажусь от сегодняшнего ланча. Что там происходит наверху?
— Прорвались члены группы защиты прав животных и сторонники доктора Блоксхэма. Спасем барсуков, сохраним девственную природу, долой новое строительство, под которое надо вырубать лес… И так далее. К вам это не имеет никакого отношения. Просто эти люди увидели возможность засветиться перед массой журналистов и этой возможностью воспользовались. Вскоре судья сделает свое заключение о процессе. На улице много телекамер. С этого дня нам придется выводить вас из здания с сопровождением.
— Не очень удачно, что все это началось сразу после вашей речи. Мне кажется, что вы прекрасно выступили. Присяжные вас внимательно слушали. — Мария набралась смелости и села на кровать, положив руки на живот и мечтая лишь о том, чтобы остаться одной. Гораздо проще быть смелой, когда никто не смотрит на тебя с такой жалостью. — У нас с вами был один разговор, который я не хотела доводить до конца. Судья уже прослушала дело. Сколько мне дадут, если признают виновной?
— Вы уверены, что хотите сейчас об этом говорить? До этого вы четко дали понять, что нам надо сконцентрироваться на решении присяжных. Почему вы вдруг изменили свое мнение? — спросил адвокат, снимая парик и вешая его на колено.
— Наверное, потому, что меня отвели в камеру и закрыли за мной железную дверь. Не переживайте, я не сломаюсь. Мне просто кажется, что настала пора готовиться к самому худшему.
Ньюэлл, кивнув, потер друг о друга ладони, словно ему вдруг стало холодно. Мария почувствовала, что на самом деле камера оказалась самым холодным местом, в котором ей пришлось побывать со времени начала жары. Однако почему-то сейчас она не особо радовалась этому факту.
— Все зависит от того, как судья отнесется к тому, что вы говорили. Если она поверит в то, что над вами издевались в течение долгого времени, но при этом у вас не было достаточно оснований прибегать к насилию, она может дать вам достаточно небольшой тюремный срок, скажем, от пяти до десяти лет, принимая во внимание то, что до этого вы не совершали правонарушений.
— А если судья решит, что я — хладнокровная убийца, которая позарилась на деньги мужа?
— Тогда, учитывая тяжесть нанесенных доктору Блоксхэму увечий, вам грозит срок приблизительно в двадцать лет, — ответил адвокат, глядя ей прямо в глаза.
Он даже глазом не моргнул, с уважением отметила про себя Мария, молодец. Впрочем, может быть, это просто часть его работы.
— Из них вы реально отсидите приблизительно две трети срока, — добавил Ньюэлл.
— Все так, как я и предполагала, но мне надо было, чтобы вы мне это подтвердили. Значит, когда меня выпустят, мне будет пятьдесят четыре года… Не самый лучший возраст для того, чтобы начинать новую жизнь. Знаете, мне очень хотелось бы побыть одной. Вы не возражаете?
— Нисколько, — ответил он. — Заседание продолжится через полчаса, и судья произнесет свое заключение. Я попрошу охранников принести вам кофе, не возражаете? По крайней мере, вам было бы неплохо чего-нибудь попить.
Она дождалась, когда за ним закрылась дверь, и только тогда издала стон, который уже давно был готов у нее вырваться. Четырнадцать лет в тюрьме, четырнадцать лет смотрения в стену и мысли о том, как избавиться от тоски. И никакого сада, которым она могла бы заниматься…
Если в этом мире есть справедливость, то Эдвард должен был чувствовать боль, находиться в полном сознании, понимать, что он заперт внутри тюремной камеры собственного тела, слышать и видеть, как вокруг кипит жизнь, частью которой ему уже никогда не суждено стать.
— Я ни о чем не жалею, — произнесла Мария вслух. — Я сама решила так поступить.
И если ей в будущем суждено попасть в тюрьму, то в ее тюремной жизни также будут лезвия, которые можно купить или изготовить самой. Можно использовать приборы из тюремной столовой или что-нибудь из оборудования медсестры, можно сделать их даже из пластика. Мария не боялась боли. Она сделала боль искусством. Лучше пустить себе кровь, чем четырнадцать лет сидеть в тюрьме. Уж лучше умереть, чем провести еще четырнадцать лет с Эдвардом, из-за которого она в этой камере и оказалась. Когда она будет резать себя в следующий раз, ей придется быть более смелой. На самом деле ее выбор не ограничивался только тюрьмой или свободой. Третьим шансом была смерть. Никто из нас не избежит смерти. Она могла принять решение и умереть раньше срока, назначенного судьбой. Эдвард стал инвалидом, а она может истечь кровью и умереть. Может быть, в этом есть какая-то логика и закономерность? Что посеешь, то и пожнешь, подумала Мария.