Де Бельвар слушал с изумлением, ибо сам догадывался, чувствовал: любовь одна, просто тому, что ей вовсе не пристало, присвоили ее высокое имя, а теперь Джованни показал ему, как рассуждение об Истинной Любви звучит, облеченное в согласованные, тщательно подобранные мысли. «Мы выбираем не между жизнью и смертью, а между любовью и смертью», — думал граф. Не тело же его, увлеченное его собственной волей в Честер, стремилось обратно в Силфор, но душа, оттого-то он и страдал и рвался, словно из оков на волю. О, сумел бы он осознать все это столь ясно, как сейчас, в свое время, избежал бы ошибок, которые натворил, не позволил бы уловить себя в капкан человеческих заблуждений. Ведь вопреки наставлениям Джованни, он опять, как и раньше, делал то, что не хотел, подчиняясь ложному мнению расхожих представлений, чужому желанию, не своему, и согрешил дважды: сначала бросив Джованни, потом взяв его силой.
— О, как же я вас люблю, Жан, счастье мое! Простили ли вы меня? — умоляюще проговорил он.
— Да, да, конечно. Как мне не простить вас? — улыбнулся ему Джованни.
Де Бельвар притянул его к себе и поцеловал в губы, впервые любовным поцелуем, а потом граф призвал на помощь все свое умение любовника, чтобы изгладить из памяти Джованни первое, столь отталкивающее впечатление о телесной близости. Хотя Джованни и боялся, что ему вновь будет больно, де Бельвару удалось, благодаря терпению и ласке, добиться своего.
ГЛАВА XLIII О том, как капеллан Арнуль помучился, чтобы добраться до истины
Тем временем обе комнаты порядком выстудились, особенно оставленная с вечера графская спальня. Де Бельвар позвал слуг и приказал им устроить все наилучшим образом: поправить в своей комнате камин, нагреть постель для него и Джованни и подать для них туда обед; спальню же, в которой его дорогой гость обитал до сих пор, оставить, ибо она ему более не понадобится.
В тот же час, как граф отдал эти распоряжения, весь замок Стокепорт узнал о переселении мессира епископа в графскую постель.
— Давно этого следовало ожидать, — глубокомысленно рассудил на замковой кухне один из оруженосцев де Бельвара. — Странно у них все как-то было, запутанно, а тоже, говорят, дурное дело не хитрое.
— Ах, да как же это? — всплеснул руками Арнуль, едва ему передали новость. — Как это можно? Бедный, несчастный мессир Жан! — разохался он по своему обыкновению.
— Чего это он бедный? — удивились графские пажи, при этом присутствовавшие. — Такая честь, быть выбранным самим маркграфом Честерским! Пусть гордится.
— Молчите, негодники! — прикрикнул на пажей Арнуль. — Неразумные вы еще, это же насилие!
— С чего вы так решили, милейший капеллан? Да и разница какая? — пожал плечами капитан Робер. — Привыкнет.
Арнуль в негодовании на такое вопиющее легкомыслие бросился вон, даже из замка выскочил, побродил по двору, чуть ли не ломая руки. Все дело виделось почтенному капеллану именно таким образом, как де Бельвар пытался представить его Джованни утром: тиран и самодур граф воспользовался беззащитностью молоденького епископа, оказавшегося в полной его власти. Арнуль и помыслить не мог, что мессир Жан поддался на запугивания или уговоры, или еще того невероятнее — прельстился подарками; нет, только жестокое применение силы могло сломить его. Он, конечно же, сопротивлялся, но с одной стороны его физическая слабость, настоящее проклятие добродетели, с другой — неспособность соображать здраво, ибо не стоило забывать, мессир епископ был ударен головой, — послужили соучастниками в преступном замысле де Бельвара. «И теперь бедняжка, мессир Жан, там, у графа наверху, один одинешенек, и некому-то за него заступиться, даже пожалеть его некому», — страдал Арнуль. Он не мог держать такую ужасную новость в себе и побежал, разыскал свою жену, рассказал ей все как понял, но оказалось, она уже тоже о чем-то таком слыхала. Что же мне делать? — спросил ее Арнуль. — Посоветуй хоть ты. да что уж тут поделаешь, — ответила жена, — может, не все так плохо, натешится граф и отпустит…
— Ох, заткнись, дура! — взвыл Арнуль.
Он видел яснее ясного, что остался в одиночестве перед лицом кошмарной проблемы, разрешить которую не доставало у него ни возможностей, ни умения. Первый выход и, в сущности, единственный, пришедший ему на ум, был устроить мессиру епископу побег. Однако благ совет, если знать, как им воспользоваться. Арнуль не отличался излишней самонадеянностью и прекрасно понимал: осуществить такой план совершенно немыслимо, ему ведь никто не сочувствует, значит, все графские люди встанут против него. «Подлые прихлебатели!» — выругался про себя Арнуль. Народу же, а следовательно, его противников, в замке было великое множество, одних только вооруженных рыцарей Арнуль принялся считать — не досчитал, не говоря уже про всякое простонародье.