— Если Господь за нас, тогда нам нечего бояться, — говорил он де Бельвару, — а если нет? — и голос его дрожал.
— Я живу так, как выбрал сам, и готов за это отвечать, я готов за все ответить сполна, коли я не прав, — убежденно отвечал граф. — По крайней мере, мне некого винить в своих поступках, кроме меня самого. За вас же, Жан, я каждый день молю Господа, чтобы Он простил вам, если вы заблуждались, ибо вы, как и я, заблуждаетесь искренне.
— О да, я тоже молюсь за вас, Гийом. Нам всегда остается надежда на Божье милосердие, — соглашался Джованни, пытаясь допустить хотя бы, а то и убедить сам себя, что он может оказаться не совсем правым, и тут же восставал в негодовании против такого малодушия, — но мы не ошибаемся, Гийом, это невозможно, так ошибаться. Хорошо, если бы я ничего не понимал, тогда да, но я понимаю. Плоть осуждается вместе с миром, contemptus mundi — презрение к миру — во многом укоренилось благодаря Августину, бывшему манихею, а ведь для манихеев, насколько я знаю, мир и вовсе создан каким-то злым божеством. Но христианство заставило того же Августина сказать: «Возлюби, и делай, что хочешь!», — ибо мир создан Единым Богом, и создан хорошим, и даже из зла Господь творит благо. Я люблю Бога, Гийом, и благодарю Его за то, что Он дал мне вас, и я не понимаю, как я могу при этом грешить против вас и против Господа?
И Джованни плакал от напряжения всех своих сил и способностей, брошенных на борьбу с моралью, с законом. Но кто может постоянно терзаться? Жизнь берет свое, Джованни был счастлив со своим любимым, и скорби не оставалось места в их доме радости, он успокаивался, говоря себе, что каждый человек ошибается, апостол Павел, святой Августин, все их последователи, тоже люди, почему должен ошибаться именно он, возможно, ошиблись они, особенно если они никого не любили столь искренне, столь преданно и нежно.
Так, по большей мере в благости и согласии, прошло несколько месяцев, пока в конце июля 1189 года от воплощения Истины, не пришло в Честер известие о том, что король Англии, великий герцог Нормандии Генрих Второй Плантагенет скончался, и кончина его была отнюдь не мирной, ибо он по своему обыкновению находился в состоянии войны со своим наследником Ричардом и Филиппом Французским.
— Бедный король-проходимец, — вздохнул о нем Джованни. — Он кроил планы, чтобы меня убили, но я его пережил.
— Теперь придется ехать к Ричарду, я должен дать ему присягу верности, он мне — подтверждение моих владений и иммунитетов, — сказал де Бельвар. Необходимость суетиться вовсе его не радовала.
Делать нечего. Они принялись собираться на встречу с новым королем. Слуги достали из сундуков одежду попышнее и украшения побогаче. Граф брал с собою большую свиту, и кроме того с ними ехала старшая из своячениц де Бельвара — Мод, которую представилась возможность определить ко двору королевы Элеоноры, обретшей свободу, отобранную у нее покойным ныне супругом-тираном, а вместе со свободою вернувшей себе и власть, и авторитет, — как-никак, на трон всходил любимый сын королевы. Настоящей же или, если можно так выразиться, более непосредственной причиной вывоза Мод в свет являлось очевидное и вполне понятное стремление де Бельвара выдать ее удачно замуж, давно уж приспело время, девице шел восемнадцатый год. Мод переполошилась, что угодно готовая отдать за то, чтобы выглядеть модной, привлекательной, куртуазной, одним словом, и она, хоть и слыла всегда тихоней, «поставила весь Честер на уши», как выразилась графиня Матильда. Графу и Джованни излишне было прилагать столько усилий, они лишь перестали стричься, ибо при дворе пренебрегали поговоркой: «Кто шлем надевает, волос не завивает».