Пока ехали в Лондон, Джованни не переставал думать о милой сестренке, преданно любящей его Джованне, он давно не писал ей, не смея доверить бумаге рассказ обо всем, что произошло с ним за последнее время, ибо вовсе не хотел, чтобы его зятю Паоло или кому-нибудь из семьи Овильо попали в руки подобные письма. А неискренние и пустые послания, сводящиеся к уверениям, что с ним все благополучно, Джованни считал излишними и писать был не мастер. «Что поделывает сейчас моя дорогая сестрица? — пытался представить себе Джованни.
Смогу ли я увидеться с ней, поговорить? Как она примет меня теперь, после всего?» Он надеялся, что Джованна в добром здравии, ибо столь же давно не получал от сестры вестей, как и не давал ей знать о себе; верно кто-то из ее посланцев не сумел достичь цели, и ее письмо пропало.
Медленно, шагом продвигаясь сквозь толпы народа, с трудом достигли дома Овильо. При такой давке что-нибудь обязательно случится: или резня, или мор, Джованни, постоянно отвлекаемый от мыслей о сестре мелкими дорожными происшествиями, беспокойно оглядывался по сторонам, словно вот-вот ожидал увидеть мертвое тело, павшее под ударами разъяренных клинков или подкошенное чумной заразой.
Дом его зятя выглядел настоящим оплотом, незыблемой твердыней. Запертый, глухой — могло показаться, что в нем и не живет никто. Один из графских людей, сопровождавших Джованни, постучал и крикнул за дверь, кто приехал. Дом как будто ожил, внутри забегали, дверь отперли, и навстречу Джованни бросилась сестра.
— Ах, это вы, вы! — она расцеловала его. — Добро пожаловать! Вы на коронацию приехали, дорогой брат?
— Да, — кивнул Джованни, — как вы поживаете, добрая моя Джованна?
— О, хорошо, хорошо, — она была куда живее и жизнерадостнее, нежели в прошлый его приезд. — Ах, какой же вы красивый! — воскликнула она, отстраняясь от брата и любуясь им. — Прическа. Ой, какой пояс!
Джованна заметила, что брат волнуется, и отгадала причину его неловкости.
— Паоло нет, — лукаво улыбнулась она, — располагайтесь. Вы, конечно, остановитесь у нас?
Я, — Джованни, оказалось, совсем не был готов к такому вопросу, — я не один.
Так, ясное дело, это там ваши люди? О них позаботятся, — защебетала Джованна, увлекая брата за собой в комнаты, — что, еще есть и другие? — остановилась она, так как Джованни выглядел смущенным, — ничего страшного, или Овильо не богаты и не в состоянии принять дорогого гостя как следует?
— Джованна, это не совсем то, что вы думаете. Эти рыцари не мои люди, они служат графу Честерскому, — сказал Джованни тихо, словно опасаясь, что его могут подслушать.
— Да? — сестра, кажется, растерялась, — и что? Вы путешествуете с людьми графа Честерского?
— Я приехал с самим графом Честерским, — ответил он уже тверже.
— Пресвятая Богородица! — ахнула Джованна. — И где вы остановились?
— В том-то и дело, что нигде, — вздохнул он.
— А может, вы к нам, если такое, конечно, возможно? — неуверенно предложила Джованна, замирая от тщеславной надежды принять в своем доме нормандского графа. — У нас места предостаточно, сами видите.
— Не знаю, как Гийом решит, — не успев закончить фразу, Джованни понял, что оговорился.
— Кто такой Гийом? — сразу подхватила сестра.
— Гийом де Бельвар, маркграф Честерский, — официозно промолвил Джованни, ловя себя на мысли, что ужасно гордится своим любимым.
Джованна предпочла ничего не спрашивать и только внимательно поглядела на брата долгим, выжидающим взглядом, характерным и для Джованни, что делало ее в этот момент особенно похожей на него.
— Я и он, — замялся Джованни, — мы вместе, — ему надоело избегать прямого ответа, он почувствовал раздражение на самого себя, недоумевая, отчего так сложно объяснить истинную суть их отношений.
— Я люблю его, Джованна, — наконец выговорил он.
Сестра как стояла, так и села на то, что оказалось к ней ближе всего, — на какой-то табурет.
— Джованна, вы меня понимаете? — встревожился Джованни.
— Понимаю, — растягивая слово по слогам, ответила она. — Как же это? И вы теперь уже больше не священник?
— Почти что нет, — смущенно ответил Джованни.