— Перестаньте браниться, дорогой супруг, — попыталась урезонить мужа Джованна, но Паоло оттолкнул ее.
— Женщина должна молчать, когда ее не спрашивают! — рыкнул он. — Пошла прочь!
Джованна, удивленная, остановилась посреди комнаты, страх велел ей слушаться мужа, но обида не давала двинуться с места.
— Что я сказал? Я научу вас слушаться! — Паоло схватил Джованну за плечи и хотел вытолкать вон, но вмешался Джованни.
— Отпустите ее, ей больно, не видите? — он постарался оторвать Паоло от Джованны. — Не смейте обижать мою сестру!
— Ваша сестра, разлюбезный мой шурин, жена мне! И я могу делать с ней все, что мне угодно! — Паоло расходился все больше и больше. — А вам бы лучше было помолчать! Кто вы такой? Кто ты такой, я тебя спрашиваю? — Паоло подчеркивал каждое «ты», словно плевался этим презрительным обращением.
— Сеньор Овильо, вы забываетесь! — взвизгнула Джованна.
— Да что вы говорите! — язвительно хмыкнул Паоло. — Не ваш ли братец забывается? Кто он у нас, епископ? Ох, извините, бывший. Знатная птица графский содержанец! Да он позорит нас тем, что находится в одном с нами доме! В моем доме! И дура вы набитая, если не понимаете этого! Я б на вашем месте и думать забыл, что у меня брат есть, я б такого брата почитал лучше за мертвого! Развратник! Тебя сюда отправляли, столько труда положили, для чего? Чтобы человека из тебя сделать. Не для того, чтобы ты ублажал нормандских баронов! Напишу я нашим в Милан о твоих подвигах, вот все там обрадуются!
- Только не забудьте приписать, чем вы промышляете! — с неожиданной смелостью перебила излияния мужа Джованна.
Паоло задохнулся от ярости. Ему указывали, что он не прав, ибо и он не без греха. И кто же? Собственная жена, принявшая сторону братца-распутника! Такого он ей никогда не простит. Паоло размахнулся и залепил жене пощечину. Вся кипевшая в его груди, словно варево в котле ведьмы, злоба нашла выход наружу в этом ударе. Бедная женщина упала навзничь, кровь пошла у нее носом. Джованна зарыдала, достала платок, но никак не могла утереться, только размазывала по лицу кровь и слезы.
— Как вы можете?! — Джованни не успел помешать Паоло ударить сестру, но схватил его за руку.
— Что? — взревел Паоло и отпихнул Джованни от себя, локтем в грудь. — Не прикасайся ко мне! Мерзостная тварь!
Удар оказался столь силен, что Джованни, как и сестра, не смог удержаться, упал на пол.
— Подлые отродья! Говорили мне не связываться с вашей блудливой семейкой! — вопил Паоло на жавшихся по разным углам жену и шурина, и вдруг ему пришлось обернуться — перед ним стоял де Бельвар.
Граф услышал ругань, едва въехал на подворье. Сначала ему показалось, что кричат вес трое: и Паоло, и его Джованни, и Джованна. Смысла их слов он не понимал, так как не знал итальянского, а они все говорили слишком быстро, слишком возбужденно и бессвязно. Де Бельвар поспешил войти в дом.
Обернувшись на его шаги, Паоло пробормотал сквозь зубы по-итальянски:
— О, смотри-ка, вовремя явился безупречный рыцарь.
Граф разобрал «irreprensibile»[13] и «саvаliеrе»[14], и хоть общий смысл фразы был ему не совсем ясен, тон, каким Паоло произнес ее, говорил сам за себя.
Повтори, что ты сказал, по-французски! — потребовал де Бельвар у Паоло.
Тот замялся. Оба они понимали, что Паоло и не сказал, собственно, ничего дурного, но имел в виду не совсем то, что говорил.
Де Бельвар наступал на него, Паоло пятился.
Струсил? — язвительно спросил граф. — Ты, я смотрю, смелый только с женщинами.
Паоло скосился на окровавленную Джованну.
— Подлец ты, и больше ничего. — Граф говорил сдержанно, казалось, даже спокойно, просто после каждого слова Паоло получал в зубы.
Паоло, шатаясь, продолжал отступать и отступать, де Бельвар разбил ему все лицо, только богатырское сложение позволяло Паоло устоять на ногах.
Отделав его, де Бельвар подошел к Джованни и сказал:
— Мы уезжаем.
ГЛАВА XLVIII О том, как меняются человеческие намерения
Сначала граф отвез Джованни на собор в Пайпуэлле, потом они оба отправились на свадьбу Гийома де Марешаля. И эти два события, как будто совсем не связанные между собою, привели к тому, что они вернулись в Честер совсем не в том настроении, в каком покидали его.
Первым обстоятельством, повлиявшим на их судьбу, явилась неудача с разрешением силфорского вопроса. При открытии Церковного собора вакантные епископские престолы пожаловали тем, кто был угоден королю Ричарду: Винчестер, Лондон, Солсбери и Или получили новых пастырей. Ни одна кандидатура, выдвинутая королем, не встретила препятствий. Всем, разумеется, было прекрасно известно, что епископов выбирают, а не назначают на должности, словно королевских служащих, поэтому считалось, что новым прелатам посчастливилось быть избранными при редкостном единодушии.