ГЛАВА LIX О мере любви
— Дом Томазо, — позвал Джованни.
— Откуда ты всего этого нахватался? — сурово проворчал аббат. — От греков. Греческая философия, — проговорил он с отвращением. — Учат вас, молодых, в школах чему ни попадя. Сердце у тебя набекрень, несчастный ты мальчишка. Это же язычество. Греки твои и знать не знали, что есть грех, и потому они все погибли, умерли двойной смертью: и телом, и душою. А ты, негодник, такой же участи желаешь? Аристотель тебя спасет, глупое ты создание? Нет, нет и еще раз нет, твой Аристотель тебя погубит! Не греков ты должен слушать, а Святое Писание. Писание осуждает мерзость, о которой ты мне тут распространялся! Сам Господь ее осуждает! И все святые отцы! Церковь признает эти непотребства грехом! Тьфу, гореть тебе в аду, если ты не раскаешься! Одумайся! Кто ты такой, чтобы спорить с высокими авторитетами, с высочайшими, с самой Церковью? Гордец! Гордец и негодник! Скажи-ка мне лучше, сам-то ты занимался подобной гадостью?
— Гадость, это когда без любви, — нахмурился Джованни.
— Любовь! — возвысил голос аббат Томазо. — Не смей марать Святого Духа своими плотскими испражнениями! Это не любовь! Ты против Бога идешь! Против Его замысла! Он Сам соединил мужчину с женщиной ради одной только цели: продолжения рода. Плоть не имеет любви, все помышления плоти есть страсти, похоти! Недаром же святой апостол Павел советовал верным воздержаться от брака, если это им по силам, и жениться разрешал только из снисхождения к человеческой слабости, чтобы не распаляться, он сказал, напрасно! Напрасно! Отвратительный акт, сопровождающийся телесным содроганием, излиянием мерзости, все равно что соплей или гноя, может быть оправдан только одним: зачатием. Только чадородием спасаются врачующиеся, рожая новых чад Господу, верных христиан. Только так они хотя отчасти, но не совсем, не до конца, оправдывают свою невоздержанность, толкнувшую их к соитию.
Аббат Томазо резко замолчал, словно внезапно обессилив от своей пылкой тирады. Джованни наблюдал за его опущенным капюшоном с сожалением, он уже хотел в очередной раз просить прощения за то, что зря побеспокоил отшельника, когда тот вдруг поднял голову, не удержавшись от того, чтобы хотя бы украдкой и мельком взглянуть на виновника своего смятения.
— Подумать только, — произнес аббат хрипло, — ты сын моего сына, плоть от плоти моей, ты не только себя губишь, злосчастный, ты вредишь и бессмертной душе своего отца, и моей грешной душе! Как же мог я породить того, кто зачал такого выродка? — Аббат тяжко вздохнул, согнувшись под своим капюшоном, словно под тяжким бременем. — Зачем ты сюда явился? Гадость! Гадость какая! Ты сказал, что ты рукоположен, что ты в епископы поставлен! Боже мой, за что Ты так наказываешь смиренного раба Твоего? — тихонько взвыл аббат. — Мой внук! Ты осквернил Господа, не просто променяв поклонение Творцу своему на идолопоклонство перед ничтожной тварью, ты прикасался к Нему после того, как твои руки участвовали в богопротивном деянии!
— Я не… — хотел было возразить Джованни, но аббат не слушал его.
— Тебе следует срезать кожу с кончиков пальцев, которыми ты посмел дотрагиваться до Господа! Нельзя, чтобы нечистые, скверные прикосновения марали Тело Христово! — дом Томазо неимоверным усилием воли остановил поток своих излияний.
Джованни видел, в какую глубокую бездну несчастья поверг он старика своим приездом, и чувствовал себя виновным в его страданиях.
— Я всегда соглашался со своим великим предшественником, отцом нашим и наставником святым Петром Дамиани, — уже спокойнее, почти избавившись от дрожи в голосе, продолжал аббат. — Белое духовенство находится в самом опасном положении. С одной стороны — высочайший долг священства, с другой — неисчислимые соблазны мира. Это все родственники твоей матери, из-за своего тщеславия заставили тебя… что еще можно было ожидать, в таком-то возрасте, когда так легко поддаться искушениям? О, священники, не принявшие монашества, столь близкие к мирянам, этим воплощениям похоти, живущие в прямом соседстве с ними, в развращенном обществе, в котором так трудно, если не сказать вовсе невозможно, обрести спасение, как же можете вы избежать испорченности? Несчастный. Кто человек, прельстивший тебя? Не тот ли, который ждет снаружи?
Джованни удивился, что отшельнику известно о рыцаре, оставшемся за воротами.
— Нет, это просто воин, для охраны, — ответил он чуть покраснев, так как верный Уильям Фиц-Готфрид был приставлен к нему его любимым де Бельваром, но Джованни, конечно же, не собирался вдаваться в объяснения.