— Куда я пойду, куда… — захлебывалась она в истеричных рыданиях.
Джованни хотел поднять ее, но подоспел архидьякон, отпихнул несчастную женщину ногой, выругался, схватил Джованни за руку и втащил в дом декана. Декан Брендан лежал посреди комнаты с пробитой головой, в луже собственной крови.
— Я его привел, — заорал ему в оборванное ухо архидьякон. Декан попытался открыть глаза, но по потерянному выражению его лица было ясно, что он ничего вокруг себя не видит. Джованни опустился на пол перед умирающим и взял его за руку. Декан Брендан слабо сжал пальцы Джованни, хотел что-то сказать, но у него изо рта пошла кровь, он захлебнулся, закашлял.
— Не надо, молчите, — попросил Джованни. — Можно что-нибудь для него сделать? — обратился он к архидьякону.
— Что тут сделаешь? — пожал плечами Фольмар. — Последнее, что он сказал: приведите ко мне епископа. Я привел. Что еще тут сделаешь?
— Простите меня, — с трудом прохрипел декан, трясясь от напряжения.
— Я прощаю вас, — ответил Джованни.
— Громче говорите, — сказал Фольмар, — он не слышит ни черта. Джованни прокричал:
— Я прощаю вас, Брендан! И добавил, уже тише:
— Да простит вас Господь.
Декан услышал, его лицо сделалось спокойным, окровавленные губы растянулись в подобии улыбки. Джованни забормотал отходную. Фольмар перекрестился. Декан Брендан судорожно захрипел и отдал Богу душу, закрывать его глаза не пришлось, он зажмурил их перед смертью сам. Джованни сложил ему руки на груди.
— Все, — сказал он архидьякону, поднимаясь с залитого кровью пола.
Фольмар снова перекрестился.
— Теперь надо выборы устраивать, — вздохнул он.
— Какие выборы, вы в своем уме? — воскликнул Джованни по-французски, но тут же осекся, вспомнив, что архидьякон его не понимает. — Нет выборы! — Джованни отрицательно резанул рукой воздух. — Вы не клирики, вы убийцы!
Фольмар с ненавистью взглянул на Джованни, но ничего не сказал.
— Кто это сделал? — Джованни указал на тело декана. Архидьякон молча отвернулся. Тогда Джованни вышел на крыльцо, оттолкнув Фольмара, стоящего в дверях, и объявил всем:
— Декан Брендан умер.
Ответом ему было всеобщее стенание.
— Как это случилось? — крикнул он в толпу.
— Жадный он был очень, покойник-то, — прокричали ему из темноты.
— Он тоже хорош, — вышел вперед казначей каноников, — он вот руку мне сломал, — казначей показал окровавленную повязку.
— А меня чуть без глаза не оставил, — послышалось из толпы.
— А у меня до сих пор в голове шумит, как он меня долбанул. Может, я теперь юродивым сделаюсь.
— Он сказал, что декан распределяет доходы, — подошел к Джованни архидьякон Фольмар. — Деньги все себе забрал и начал распределять…
— Несправедливый он был, — прокричали из толпы.
Только теперь Джованни почуял, как от стоящего рядом с ним Фольмара несет перегаром.
— Вы все напились, — Джованни не спрашивал, но Фольмар согласно кивнул.
— Не без того… Как же, если праздник? Выпивки много осталось…
— И драку в церкви устроили, — перебил его Джованни. — Ну, одно слово, разбойники. Добычу не поделили, атамана убили в общей свалке.
Джованни не заметил, как опять перешел на французский. Архидьякон потупившись стоял рядом с ним, и слова Джованни разбивались об его склоненную голову, словно волны о скалу.
— Ключи от церкви, — вдруг потребовал Джованни.
Таких слов от него никто не ожидал, и растерявшийся Фольмар без сопротивления протянул Джованни кольцо с ключами.
— У кого еще ключи? — крикнул Джованни.
— У Брендана были, — сказал архидьякон.
— Принесите, — потребовал Джованни.
Архидьякон повиновался. Регент певчих отдал Джованни третью связку.
— Вы убийцы и не имеете права служить в церкви, — прокричал Джованни. — Я запрещаю вам всем выходить за пределы этого монастыря. Декан Брендан погиб недостойно клирика, в пьяной драке, поэтому похороните его тихо, следующей ночью, без церемоний. Разрешаю сделать это на кладбище, в освященной земле. Все. Я подумаю, что с вами делать, — Джованни говорил на своем смешанном языке, подбирая как можно больше слов местного наречия, поэтому вышло медленно и разборчиво, даже не вполне протрезвевшие каноники уразумели, о чем им толкуют.
Закончив, Джованни прошел сквозь толпу, расступившуюся перед ним в молчании. Он первым делом запер собор, рассудив, что успеет еще насмотреться на место преступления каноников завтра, при свете дня, глянул только, не оставили ли они зажженных свечей, чтобы не вышло пожара. Потом вернулся к себе и, бросив тяжелые связки ключей в свой сундук, заплакал и засмеялся одновременно.