При последних словах Джованни едва не воскликнул: «Я вам не верю!», — но промолчал, ибо на самом деле верил каждому слову.
— Время прошло, и иногда кажется, будто все это мне только приснилось в каком-то кошмарном сне, — продолжал граф, догадываясь, какие чувства могли вызвать подобные откровения у человеколюбивого до самозабвения Джованни. — Но я слишком хорошо знаю, что это не было сном, граф тяжко вздохнул. — Когда вспоминаешь такие моменты, в голову лезут малодушные мысли. Если бы возможно было вернуться назад и остановиться, бросить все, уехать в мирный Честер к молодой жене!
Но я о ней тогда даже думать забыл. Навоевавшись, независимо от исхода предприятия, — мы ли победили, нас ли побили, — мы обычно пировали, кутили неделями, зачастую со своими вчерашними противниками. Мы же считались людьми благородными, какой бы ожесточенный ни завязывался бой, ни один рыцарь не стремится убивать равных себе. Известно, среди нашего брата обычно на турнирах погибает больше народу, чем во время войны. Коротко сказать, при нашем юном и веселом дворе Генриха Молодого турниры считались делом серьезным, а война — забавой.
Мне вконец осточертела подобная жизнь. Я, помню, был рад хоть какой-нибудь перемене, когда мы, например, ездили ради венчания на царство нынешнего короля Франции, Филиппа, в Реймс. Да и тогда мы ничем путным не занимались, моего сеньора Генриха сделали по такому случаю сенешалем Франции, он нес корону Филиппу, а его братья Ричард и Жоффруа перегрызлись на празднествах по случаю коронации из-за этого самого Филиппа Французского, которому едва четырнадцать лет исполнилось, но его уже тогда никак невозможно было бы назвать наивным. Сначала он выбрал Жоффруа Бретонского, который потом погиб, — кстати сказать, на турнире, при французском дворе, — а сейчас он Ричардом крутит как хочет. Если вы не знаете, Жан, Ричард воюет со своим отцом на стороне французов. Ну да Бог с ними, не о том речь… Надоесть-то мне такая жизнь надоела, но отказаться от нее у меня куражу недоставало. Почему, черт его знает. И года не прошло после коронации Филиппа, как умер его отец, Людовик VII, король-монах, как его за глаза называли, — между прочим, первый муж королевы Элеоноры, нынешней жены нашего короля Генриха II.
— Но Филипп Французский ведь не брат Ричарда Аквиганского? — неожиданно спросил Джованни.
— О, Жан, вы, я смотрю, близко к сердцу принимаете светские дела, — удивился де Бельвар. — Нет, Элеонора с Людовиком развелись, аннулировали брак, — поправил себя граф, — задолго до рождения Филиппа. Филипп от третьего, что ли, брака короля Людовика.
— Простите, Гийом, мою суетность, я вас перебил, — смущенно пробормотал Джованни. — Бог с ними.
— Ваш вопрос, Жан, означает, что вы меня внимательно слушаете, и вам меня не сбить. Не бойтесь, коли уж я решился все рассказать, доскажу до конца. Смерть французского короля, как вы понимаете, меня мало касалась, зато потом, почти следом, пришла весть о кончине графа Честерского — Уго Кевельока. Я, делать нечего, бросился к Генриху Второму подлизываться, по обычаям я имел все основания получить титул после смерти тестя, коли уж был женат на его старшей дочери, но наделить ли меня графским достоинством и передать ли мне кевельокские иммунитеты, нет ли, всецело зависело от воли короля. Генрих, старая крыса, припомнил мне мое участие в баронской войне против его особы, но титул даровал. Может, решил, что я слишком молод ему перечить? Или просто больше никого подходящего под рукой в тот момент не оказалось. Став маркграфом Честерским, я поехал принимать во владение свой палатинат.
В Честере меня встретила супруга. За время моею отсутствия она превратилась из ребенка в молодую женщину, и, едва увидев ее, я с горечью понял, как долго болтался по свету без всякой пользы. Я осознавал, что тоже изменился, и отнюдь не к лучшему. Моя нареченная была в восторге от моего приезда, она, бедная, смогла обрести мужа, только потеряв отца, отныне я для нее был единственной защитой и опорой. Я вернулся к ней уже не мальчиком, но мужчиной, и, разумеется, вступил в свои супружеские права, стараясь быть внимательным и нежным, но проводить с ней время оказалось выше моих сил, я не хотел говорить о себе, а ее только я и интересовал. Она во всем стремилась мне угодить, старалась подражать придворным манерам, смущаясь своей провинциальности, простодушно расспрашивала меня о моих похождениях, вела исключительно куртуазные разговоры. Коротко говоря, делала все, от чего меня с души воротило, много бы я дал за возможность больше не слышать жеманных речей, и уж тем паче не говорить о своих «подвигах». Хвастаться мне было, мягко говоря, нечем, поэтому я мрачно отмалчивался. Я, конечно, прекрасно понимал, что моя милая жена ни в чем не повинна, что вся проблема только во мне, но поделать ничего не мог. Она, натосковавшись в одиночестве, взглянула на меня при встрече новыми глазами, взрослая женщина на взрослого мужчину, и влюбилась, а я был не в состоянии сразу ответить ей такой же любовью. Я продолжал относиться к Беатрис скорее как к младшей сестренке, чем как к жене, и оттого еще меньше проявлял к ней справедливости, коли уж не испытывал тех чувств, которые одни способны были смягчить мою досаду. Лучше бы она не любила меня так сильно. Чем больше она меня превозносила, тем больше у меня возникало поводов стыдиться себя. Я стал спешить прочь из дома, и никогда не стремился поскорее вернуться. Она подолгу оставалась одна, пока я разъезжал по своим землям, и оправданием мне служила необходимость управлять обширными владениями. Если же мне не удавалось изобрести себе какого-либо срочного дела, я целыми днями пропадал на охоте.