— Не убивайте его! — вскрикнул Джованни.
— Заткнись, — дернул его торговец шерстью, — до тебя еще дойдет дело.
Филиппа скрутили и связали, пнули несколько раз «Чтобы, когда очухается, ему жизнь медом не показалась», — объяснил руководивший карательной операцией мясник.
Торговец шерстью оттолкнул от себя Джованни, прямо в руки Альмерика, родственника мыловара.
— Что, мразь, посмотрим, как ты теперь в Рим нажалуешься! — прорычал Альмерик и одним ударом — кулаком в лицо — сбил Джованни с ног.
Джованни ударился об стену и упал бы на пол, если бы к нему не подоспел мясник Эймар, ради такого дела бросивший глумиться над поверженным Филиппом.
— Нет, нет! — схватил он Джованни за плечи и рывком поставил его на ноги. — Гляньте-ка, как его к земле клонит! Что, дождаться не можешь?
Альмерик давно заприметил епископское кольцо Джованни и улучил момент сорвать его с пальца.
— На тебе, что ли, на сохранение, — протянул он кольцо стоящему рядом архидьякону Фольмару.
— Нельзя поднимать руку на священника, — неожиданно заявил Фольмар.
— Ох, правда что ли? — глумливо запричитал мясник. — Да нужен он, об него руки марать. — И мясник оттащил Джованни к столу, поставленному в глубине залы для ужина, и хватил его головой о столешницу — не так сильно, чтобы раскроить череп, но все же с достаточной злостью. — А так можно? Не руками? — Эймар продемонстрировал не замаранные в крови руки. — Не руками, столом.
— А ногами можно? — лицемерно осведомился Альмерик.
Джованни упал, стоило только Эймару отпустить его, кровь заливала лицо, он ничего не видел, в ушах гудело, звенело, к горлу подкатился комок тошноты от вкуса крови и слез во рту.
— Специально прикатил, всякие там десятины с нас драть! — кричал ему Эймар. — Вот тебе десятина! — прорычал он, пнув Джованни.
— Близко, небось, твоя Ломбардия к сарацинам, вот они, поди, вас там и предупреждают, когда войной на христиан пойдут! — заявил кто-то. Кто, Джованни не разобрал, голоса начали искажаться в его ушибленной голове, ему очень хотелось потерять сознание. Он сжался на полу, сотрясаемый крупной дрожью, от страха не смея издать ни звука.
Заговорщики подбадривали себя, ругая его на чем свет стоит, но никто не собирался приниматься за убийство своего епископа. Не находилось ни одного столь безрассудного или столь попросту глупого, кто решился бы взять на себя ответственность за такое вопиющее преступление. К тому же, Джованни, с какой стороны ни взгляни, убивать было как-то неудобно, он не сопротивлялся, не вырывался, не огрызался в ответ на сыпавшиеся на него оскорбления, даже не просил пощады.
Наконец вперед пробился Тибо Полосатый, которого до сих пор упорно отпихивали прочь, чтобы не мешался.
Посмотрите-ка на каноников, — он указал на Фольмара со товарищи, — приперлись без оружия, стоят себе в сторонке, как будто они тут ни при чем. Мы, значит, виноватые будем, а они что?
Заявление Тибо пришлось как раз вовремя. Горожане повернулись к каноникам.
Чего молчите? — напирал Тибо. — Небось правду говорю.
Правду? — зашипел на него архидьякон. — Ты, тварь продажная, перед любым рыцарем готов на карачках ползать!
Тибо угрожающе приступил к Фольмару.
— Ну, давай, докажи, что ты наш человек, у тебя есть меч, убей его! - архидьякон ткнул пальцем в воздух над Джованни.
— Нашел дурака! — парировал Тибо.
— Ты предатель, предателем и останешься, — заявил мясник. Ответом ему был увесистый удар наотмашь, прямо в челюсть. Эймар пошатнулся, пощупал подбородок, тряхнул головой и бросился на Тибо.
— Эй, эй! — закричали сразу несколько человек и поспешили растащить дерущихся.
— Нельзя его просто так взять и зарезать! — кричал Тибо, пользуясь тем, что на него обращено внимание всех заговорщиков без исключения. — Даже если мы его после этого быстренько зароем и скажем, будто он от болезни загнулся, еще не известно, как обернется, может, понаедут какие-нибудь из Рима, из Кентербери, да откуда ни возьмись, раскопают, посмотрят, — и все откроется. Тайное всегда становится явным!