Де Бельвар забыл о своем ужине, он совершенно не ожидал такого подробного ответа, — ответа, в котором не было места ни ему, ни его прекрасным мечтам.
Разве невозможно уладить все здесь, своими силами? — пробормотал он в полной растерянности.
О, Гийом, я не хочу, не могу их больше видеть, — страдальчески нахмурился Джованни.
Графу показалось, что он никогда прежде не слышал ничего более противного, и это от самого милого его сердцу человека! Отпустить Джованни в Кентербери, в Лондон, в Рим? Де Бельвару очень захотелось разозлиться, но он был слишком подавлен для этого. Он-то, наивный, полагал, будто сама судьба отдала Джованни его воле, все обстоятельства их жизни сложились так, что им обоим осталось лишь покориться неизбежности, а как получается? Выходит, он оставался свободен в своем решении, мог снабдить своего любимого всем необходимым, дать охрану и отправить с Богом куда ему требуется. Но это значило потерять Джованни навсегда — все одно, словно он умер. Де Бельвар только что едва избежал такой кошмарной развязки, а теперь ему предстояло вновь добровольно ввергнуть себя в несчастье, ибо для него лишиться Джованни было хуже смерти. «Отпустить его? Как бы не так! Лучше мне кинуться с донжона вниз головой», — решил граф.
Де Бельвар понятия не имел о том, что Джованни высказал лишь должное, отнюдь не предполагаемое к осуществлению, ибо желал бы от всего сердца жить в Стокепорте, только не смел навязываться столь явно и по своему почину. Джованни столь же сложно было попросить оставить его в замке, сколь де Бельвару предложить ему это.
Весь остаток дня и добрую половину ночи граф мучился, размышляя, наверное ли принял Джованни решение бросить его, или еще возможно убедить его не уезжать. Де Бельвару оставалось лишь одно: спросить у Джованни напрямик.
Однако на следующее утро графу все представилось совсем в ином свете, и он передумал. Он прекрасно понимал, Джованни до сих пор в его власти, не дай он ему одежды, не помоги с деньгами, не отряди ему охраны, ничего у него не выйдет. Значит, какой толк у него спрашивать, ведь и речи быть не может, чтобы позволить ему уехать, а раз де Бельвар уже решил за Джованни его судьбу, слишком низко было бы требовать у него согласия на то, чего изменить он попросту не в силах. Ведь де Бельвар не сомневался, он способен уговорить Джованни на все, что ему угодно, но тогда, коли уж Джованни согласится добровольно или хотя бы почти добровольно, получится, что и он согрешил не меньше. А на самом деле и выбора-то у него не будет. Это не просто низко, это подло. Нет, вся вина безраздельно должна была пасть на голову де Бельвара, он готов был держать ответ перед Богом и людьми, он один, рыцарь-разбойник, самодур, преступник, ни в коем случае нельзя упрашивать Джованни, нельзя дать ему возможность хоть как-то выразить свое согласие, он останется невинной жертвой, графу придется взять его силой.
Наутро в Стокепорте назначен был банный день. Еще с вечера жарко растопили оба больших камина в главной зале донжона, перегородили его ширмами, принесли большие бочки для купания, слуги сновали взад и вперед с ведрами воды. Де Бельвар нервно прохаживался, не зная чем занять себя, Арнуль и без него прекрасно распоряжался приготовлениями. Джованни тоже решил вымыться, невзирая на сомнения, пойдет ли ему это на пользу. Граф принимал ванну первым, чтобы в зале сделалось еще теплее для Джованни, мывшегося следующим.
С удовольствием и основательно отпарившись, ощущая себя чистым и вполне довольным, если только отбросить терзавшие его сомнения относительно принятого давеча преступного замысла, де Бельвар так же как и с утра, бесцельно бродил, то поднимаясь в свои покои, то вновь спускаясь в зал, где никак не мог устоять перед искушением — подсмотреть за Джованни. Его Жан, и вправду такой маленький, худенький, за время отсутствия де Бельвара сделался еще тоньше, чем прежде. Ведь он был болен, — вспомнил граф. И такой стеснительный, все время прогоняет Арнуля, вызвавшегося ему помогать. И такой милый, и хорошенький до невозможности. Де Бельвар испытывал к нему столько любви и нежности, что осуществить свой жестокий план представлялось куда сложнее, чем он думал сначала.