Будь он приятен ей, близок душевно, дружески, она сказала бы ему, что предпринимает эту отчаянную акцию не ради себя и своей жизни, которой, конечно, всегда будет мало — до самой последней черты, а ради детей. Когда она подумала о них, слезы навернулись у нее на глаза. Рудич не заметил.
— Если так рассуждать, вообще отпадает всякая инициатива, — сказала она, отвернувшись в сторону, словно бы любуясь закатом, уже бросающим отблеск на реку. — Вообще отпадают всякие дерзания.
Река стала кирпичной с изумрудными просветами, и тот же цвет кирпича примешивался к прибрежной клубящейся зелени. Обратным рейсом прошла по реке моторка, оставляя за кормой струящийся пламенный след.
— Дерзания! — скептически произнес Рудич, приунывший, меднолицый, с медными руками. — Тасуем карты, тасуем, тасуем, и все зря: в колоде-то ни одного козыря.
— А если я вам найду?
— Поймите, Антонина Степановна, простую вещь, — проникновенно заговорил Рудич. — «Эврика» дефицитна не только на рынке, но и у меня на складе. И у вас. Количество переходит в качество при массовом количестве. А коммерция начинается там, где качество имеет шанс перейти в количество.
— Закон Рудича? — усмехнулась она. — Я вас приветствую!
— Иначе, — сказал он, — овчинка не стоит выделки. Риск тот же, а прибыль — пшик.
На противоположном крутом берегу за деревьями угадывалась автотрасса, сновали машины, но самих машин не видно было, а видны только слепящие солнечные вспышки, будто кто-то баловался по-ребячьи, пуская зеркальцем зайчики.
— «Эврика» у меня есть. И будет. Сколько бы вы хотели? — спросила она. — Не стесняйтесь.
— В месяц? — призадумался Рудич. — Ну, тонну.
Она, богачка, уже торжествовала, но черта с два позволила бы торжеству выйти наружу.
— Вы скромничаете, Георгий Емельянович. — Она взяла сигарету из пачки, а он вскочил, перегнулся через столик, щелкнул зажигалкой. — Мерси. Я буду давать вам ежемесячно в два раза больше.
— Откуда? — вскрикнул он, стоя, забыв погасить огонь.
Она глазам подала ему предостерегающий знак.
— Сядьте-ка. И не шумите. Я однажды агитировала вас, но вы не поддались. Теперь вы видите, какая сила производственное объединение? И какие у него права? Официально, по приказу, всю «Эврику» — вам. До последнего грамма. И чем обосновано, говорила. Тогда же. Специализация, голубчик. Распылять дефицитный краситель по мелким объектам нерентабельно. Никто из жаждущих и не пикнет.
Рудич сел, но зажигалку свою, игрушку, держал в руках не прятал, забавлялся, зажигал и гасил. Лицо его, изумленное, растерянное, выразило затем озабоченность, беспокойство и неожиданно засветилось озорством:
— Скажите, Антонина Степановна, что у вас было первоосновой? — Зажигал и гасил, зажигал и гасил. — Идея объединения или это… с «Эврикой»?
Она усмехнулась.
— Секрет изобретателя! — Спустя два года она и самой себе затруднялась ответить на этот вопрос — Да спрячьте вы вашу пхыкалку! — сказала она раздраженно. — Не действуйте на нервы!
Спрятал.
— Что нервы пошаливают — это неудивительно. Но вы, Антонина Степановна, не все еще предусмотрели. Жонглер из вас получится, умеете. Но нужно еще на проволоке как в цирке… Баланс. А? Стоит ли? Слишком трудоемкое совмещение профессий!
— Один чудак, — сказала она, — чтобы утвердить себя, свою гениальную личность, беспредельность своих возможностей в море людском, взял и кокнул старушку. Старушка, правда, была не ангел — хищница. Я никого не собираюсь кокать. Я желаю взять, что мне недодано, и тем утвердиться.
Просительно взглянув на нее, Рудич потянулся к графину.
— Рюмочку, с вашего разрешения. За ваше безумство. Лично мне, скажу вам по совести, утверждаться поздно. Не пойду на это. — Он помотал головой, налил себе. — Не хочу! Отчего нет счастья на земле? — спросил он и сам себе ответил: — От резких движений. Не делайте резких движений, Антонина Степановна. И как вы себе это мыслите: «Эврику» налево, а чем работать? — Он посмотрел по сторонам: не подслушивают ли, не подглядывают ли? Выпил. — У вас краситель в отчетности. У меня в отчетности. Куда же мы отчетность денем? Или вы хотите так: ваши поставки законные, с вас взятки гладки, а я, значит, выкручивайся, как умею? Нет, Антонина Степановна, не пойдет, — Со стуком поставил рюмку на стол. — Велосипед изобрели вы красивый, да только ездить на нем невозможно.
Рудич настроен был критически, а для нее это был лишний довод в пользу сотрудничества с ним.
— Да вы же не пробовали, не садились, — сказала она добродушно. — И за кого вы меня принимаете? Я не дурочка, чтобы не считаться с возможностью ревизии или рассчитывать на слепоту ревизоров. Отчетность будет у нас в ажуре: столько-то тонн отгружено, столько-то заприходовано. А работать будете с «Радугой», приобретать за наличные, расходы поделим.