Стало быть, и Тонечке не стоило волноваться, прятать голову под крыло.
Во всем доме, во всех квартирах жильцы с повышенным интересом бились над загадочной ситуацией, которая покамест не грозила Погорельским в полной мере, преобладал исследовательский интерес. В чистом виде он сохранялся до тех пор, пока со стороны не пришла разгадка.
Сергей Фомич действительно сел в поезд, имея на руках билет до Челябинска, где, кстати, у него была сестра, Машенькина тетка. Но в Челябинск он не попал и со своей сестрой, Машенькиной теткой, не повидался, потому что по дороге на какой-то станции сняли его с поезда и арестовали. Это была еще не вся разгадка, хотя теперь уж стоило поволноваться и спрятать голову под крыло. Теперь уж в городе говорили, что убийца той несчастной девушки схвачен, не удалось ему скрыться, сняли его с поезда и вернули обратно — туда, где ведется следствие. Это был какой-то абсурд. Но против фактов не попрешь: в тот вечер, когда произошло убийство, Сергей Фомич с двумя приятелями возвращались из ресторана, и ехали они трамваем в том же вагоне, в котором ехала домой после занятий эта девушка. Хотя все трое жили в другом районе, они зачем-то вышли на остановке вслед за девушкой, а до того еще пытались завязать с ней знакомство. Этого никто никогда не узнал бы, если б не трамвайная кондукторша, которая давно уж приметила красивую скромную девушку, ездившую этим маршрутом на занятия и с занятий. Девушка была глухонемая — оттого-то, пожалуй, кондукторша и приметила ее. Когда пригласили кондукторшу к следователю, она всех троих пассажиров немедленно опознала.
Думали, вот-вот будет суд, но не тут-то было: по такому делу, говорили, следствие затягивается черт-те на сколько. Погорели Погорельские, теперь уж не погасишь — это тоже говорили; взят под подозрение был Сергей Фомич, а те, что говорили, озлобились против всей семьи. Машенькин дед, крепкий еще старик, слег с ишемией. Машенька не стала ходить в институт, спрятала голову под крыло, и у Погорельских было намерение отправить ее к тетушке и, быть может, если удастся, вовсе перевести учиться туда.
Мать сказала дочери:
— Советую тебе, Тоня, держаться от них подальше.
— Это по́шло, мама, — сказала дочь.
— Пошло, зато разумно. Ты в комитете комсомола. Активистка. Надо считаться с общественным мнением.
— Ерунда! — вмешался Павлик.
— Ерунда? Расстрел!
— Дать бы вам волю, — сказал он, — вы бы застрочили из автомата.
Тоже грубиян. Но найдется ли мужчина, который не грубил бы теще?
— Я на вас, Павел, не сержусь, вы того не видели, что я. В таких событиях пули летят рикошетом.
— Какие события? — спросил он презрительно. — Нельзя ставить свою мораль в зависимость от событий. — И еще сказал: — Великие события рождают героев, ничтожные — подлецов.
К месту ли это было сказано?
Теперь они поменялись ролями — Тонечка и Павлик: она не ходила к Погорельским, он стал ходить. Он заявил, что ходит не к Машеньке, а к деду: во-первых, как будущий врач и, во-вторых, как шашист — играет с дедом в шашки.
Ему ходить туда ничего не стоило, и в этом не было никакого геройства, потому что кто бы додумался сравнивать его общественный вес в мединституте с ее общественным весом на экономфаке!
Кроме того, он прежде не ходил, а теперь пошел и захаживал ежедневно, а она в какой-то день решила не ходить и не пошла, и чем больше не ходила, тем труднее было пойти.
Наконец наступил такой день, когда идти было уже нелепо, неприлично, невозможно.
Только раз за это время она столкнулась с Машенькой в подъезде — удивительно, что только раз, но обе торопились и торопливо, через силу, улыбнулись друг другу; все ясно было без слов: школа, дружба — в прошлом, а прошлое сгорело, сгорели Погорельские, и не в чем друг друга винить. Машенька мельком сказала, что скоро уезжает, переводится, и ввиду близкой разлуки полагалось бы опечалиться, прослезиться, но это подтверждение прежних слухов порадовало, облегчило душу. Вот уедет, и всему конец, и, стало быть, нет никакого смысла ходить к ней: все равно уедет.
Павлик был хороший, честный, умный, любимый, однако уважать, ценить, любить — не значит во всем соглашаться. Он говорил, что мораль не зависит от происходящих событий, то есть от жизни, а это было ошибочно и, пожалуй, противоречило материалистической платформе, на которой студентка экономфака Антонина Муравьева стояла до сих пор нерушимо.
Она сказала Павлику, что он путаник или, по крайней мере, эклектик: у него мораль оторвана от действительности, но эта же действительность, по его словам, определяет социальную структуру общества. Не так? А как? События рождают героев. Чьи слова? Стало быть, определяют! В кошмарном событии, которое взбудоражило весь город, вывернулась наизнанку семья Погорельских. Стало быть, событие это кое-чему учит. Чему и кого? «Хотя бы меня, — сказала Тонечка, — и хотя бы тому, что в человеке нужно распознавать его изнанку. Люди — дремучий лес, и только на опушке светло, а в чаще мрак и мерзость».